— Я испугалась, — просто сказала Клавдия Петровна. — Очень испугалась. Он говорил, что у него связи в полиции. Что документы подделает. Что меня куда-нибудь упекут. Я верила. Он меня запугал. И я решила — пойду к своим. К Николаю и Фёдору. На кладбище. Там мне и место.
— Но вы же живы! — воскликнула Евгения. — Живы, Клавдия Петровна! Вы не должны умирать из-за каких-то мерзавцев!
— Тише, тише, касатик, — старушка положила сухую морщинистую ладонь на руку Евгении. — Я уже всё решила. Только собак жалко. Они у меня единственные друзья. Рекса я у мусорки подобрала, почти мёртвого, три года назад. Выходила, выкормила. Болезней набрался, но живой. Дина, Граф и Тузик — тоже дворяне. Зато верные. Они меня не предадут.
— А в полицию вы обращались? — не сдавалась Евгения.
— Обращалась. Молодой приходил, спрашивал. Я рассказала, а он сказал: «Состава преступления нет». Денис ведь меня не бил. Не запирал. Просто… давил словами. Каждый день звонил, напоминал, сколько осталось. Календарь на стену повесил. Заставлял листки отрывать. Думаешь, это не страшно? Это страшнее побоев.
Клавдия Петровна замолчала. Допила чай и поставила кружку на стол.
— Недолго мне осталось, — сказала она. — Кашель начался. Ночи на земле даром не проходят. Но я не жалею. Только одного боюсь — не успеть.
— Чего не успеть?
— Могилку привести в порядок. Памятник отмыть. Землю поправить. Чтобы всё было как надо. Чтобы Николаю и Фёдору за меня стыдно не было.
Евгения Павловна смотрела на эту маленькую, хрупкую женщину и чувствовала, как внутри у неё что-то переворачивается. Она вспомнила своего мужа, ушедшего к другой. Детей, которые годами не звонили. Свою одинокую квартиру, где всегда было холодно. И вдруг поняла: эта старушка с четырьмя псами — такая же, как она. Брошенная. Забытая. Ненужная.
— Клавдия Петровна, — твёрдо сказала Евгения. — Ночевать вы будете здесь. В сторожке. Я с начальником как-нибудь договорюсь. Тут тепло, крыша есть. Днём будете ходить к своим. Я вас прикрою. Никто не узнает.
Старушка подняла глаза. В них стояли слёзы, но она не плакала — наверное, давно уже разучилась.
— Зачем тебе это? — спросила она. — Ты меня совсем не знаешь. Я тебе никто.
— Вы мне человек, — ответила Евгения. — А человек — это уже очень много. Это почти всё.
И в эту минуту, в тесной сторожке кладбища «Старые Сосны», две одинокие женщины стали друг для друга немного ближе. Собаки, будто почувствовав перемену, перестали скулить и устроились у печки тёплыми лохматыми клубками.
Прошла неделя, потом другая.
Каждую ночь Клавдия Петровна приходила в сторожку. Евгения топила печь, заваривала чай, и они разговаривали — о жизни, о смерти, о книгах, которые обе когда-то любили. Старушка оказалась удивительной рассказчицей. Она помнила войну, хотя была тогда совсем ребёнком, помнила голодные послевоенные годы, помнила, как строился Белогорск, как открывали первую библиотеку — ту самую, где потом много лет работала Евгения.
— А я вас там не видела, — удивлялась Евгения.
— Так я не в городской работала, голубушка. В школе. В седьмой. Литературу преподавала сорок лет.
— В седьмой? — Евгения вдруг замерла. — А вы не помните ученика… Королёва Андрея? Он в конце восьмидесятых выпускался.
Клавдия Петровна задумалась. Её подслеповатые от старости глаза словно стали острее.
— Королёв… Андрей… — медленно повторила она. — Мальчик из трудной семьи? Отец пил, мать по больницам? Любил читать и прятался за шкафами в классе, чтобы его не трогали?
— Он самый! — обрадовалась Евгения. — Он теперь участковый в нашем районе. Хороший мужчина. Женат, двое детей. Иногда вижу его в магазине.
— Значит, человеком вырос, — с теплом сказала Клавдия Петровна. — Я в него верила. Умные у него были глаза. Живые. Такой не пропадёт.
Они помолчали. В печке уютно потрескивали дрова. Где-то далеко на кладбище ухнула сова.
— Клавдия Петровна, — после паузы сказала Евгения. — Может, всё-таки обратимся в полицию? Хотя бы к этому Андрею. Он порядочный. Он может помочь.
— А что он сделает? — устало вздохнула старушка. — Доказательств у меня нет. Мои слова против его. А Денис… ты не знаешь, какие у него связи. Он всех в городе знает.
— Но попробовать ведь можно.
Клавдия Петровна покачала головой. Не потому, что совсем не верила. Просто она устала. За сорок три года одиночества она привыкла думать, что надежда — самое опасное чувство. Лучше не надеяться, чем потом снова разбиться.
Но судьба распорядилась иначе.
На восемнадцатую ночь — Евгения уже почти перестала считать — Клавдия Петровна в сторожку не пришла. Евгения ждала до часа ночи, потом не выдержала, накинула тулуп и пошла к могиле Громовых.
Шёл мелкий, холодный дождь. Фонарь выхватывал из темноты мокрые памятники, ржавые оградки, поваленные венки. Евгения почти бежала, поскальзываясь на траве.
Она увидела их издалека — четыре собачьих силуэта, склонившихся над чем-то тёмным. Сердце ухнуло вниз.
— Клавдия Петровна! — крикнула она, подбегая.