Старушка лежала прямо на мокрой земле. Глаза закрыты, губы посиневшие, дыхание частое, хриплое. Она что-то шептала — то ли молитву, то ли бессвязные слова в забытьи.
— Господи… — прошептала Евгения. — Да две недели на земле и молодого бы свалили.
Она опустилась на колени в грязь и коснулась лба старушки — горячий, сухой.
— Сейчас, родная, сейчас, — забормотала Евгения, вытаскивая телефон. — Скорую вызову. Всё будет хорошо. Только не умирай, слышишь? Не смей!
Собаки скулили и тыкались мокрыми носами в лицо хозяйки. Но та не открывала глаз.
Скорая приехала через двадцать минут — для Евгении, стоявшей под дождём и держащей Клавдию Петровну за холодную руку, это показалось вечностью. Собаки не отходили ни на шаг, а когда фельдшеры попытались отогнать их, рявкнули так, что те попятились.
— Уберите этих волкодавов! — крикнул высокий врач в очках.
— Они не мои, — ответила Евгения. — Они её. Она без них никуда.
— Мы не можем взять животных в машину!
— Тогда забирайте её, а я с собаками доберусь сама. Далеко до вашей больницы?
Врач обречённо махнул рукой. Клавдию Петровну положили на носилки. Псы рвались следом, но Евгения удержала их за ошейники, потом обвязала верёвками, которые успела прихватить.
Когда скорая скрылась за воротами, Евгения осталась на кладбище одна. Рекс, Дина, Граф и Тузик смотрели на неё с такой тоской, что у неё защемило сердце.
— Пойдёмте, — сказала она. — Пойдёмте в сторожку. Будем ждать. Она вернётся. Обязательно вернётся.
И собаки пошли за ней, как дети за матерью.
Белогорская больница была двухэтажным зданием с облупившейся краской, пахнущим хлоркой и безнадёжностью. Клавдию Петровну привезли в реанимацию. Диагноз поставили тяжёлый: двусторонняя пневмония на фоне сильного истощения. Заведующий отделением, Пётр Валентинович, мужчина с вечной усталостью в глазах, сказал Евгении:
— Шансов мало. Возраст, слабый организм, всё сильно запущено. Если выкарабкается — будет чудо.
— Она будет жить, — твёрдо ответила Евгения. — Она не затем столько вынесла, чтобы умереть в реанимации под капельницами.
Пётр Валентинович посмотрел на эту странную женщину, пришедшую к больнице с четырьмя огромными псами, которых пришлось оставить на улице, привязанными к скамейке, и ничего не сказал.
Клавдия Петровна пролежала без сознания двенадцать дней. Евгения приходила ежедневно, приносила передачи — бульон, пюре из фруктов — и часами сидела в коридоре, потому что в реанимацию её не пускали. Собаки ждали у входа. По ночам Евгения возвращалась в сторожку, включала монитор с камерами и смотрела на пустую могилу Громовых. Без Клавдии Петровны кладбище стало каким-то чужим.
На тринадцатый день — в среду, посреди дождливой осени — случилось то, на что уже почти никто не рассчитывал.
Евгения сидела на скамейке у больницы, когда к ней подошёл Пётр Валентинович. Врач выглядел удивлённым.
— Она пришла в себя, — сказал он. — И просит вас.
Евгения вскочила так резко, что сумка соскользнула в лужу.
— Она говорит? Она понимает?
— Говорит. Просит найти какого-то Андрея. Андрея Васильевича. Вы знаете такого?
— Знаю, — быстро сказала Евгения. — Это участковый. Она была его учительницей… точнее, он её учеником. В школе.
— Странная история, — покачал головой врач. — Пусть сама расскажет. Только недолго. Она ещё очень слаба.
Палата была серая, с выцветшими шторами и запахом лекарств. Клавдия Петровна лежала на койке маленькая, иссохшая, словно осенний лист. Но глаза её — живые, тёмные — смотрели на Евгению с той самой силой, которая, вероятно, и вытащила её с края.
— Евгения Павловна, — прошептала старушка. — Я поняла, зачем выжила. Мне во сне Николай сказал. И Фёдор. Сказали: живи. Не время ещё. Скоро всё узнаешь.
— Кашель вылечим, — ответила Евгения, присаживаясь на край кровати. — А потом вы вернётесь домой.
— Нет у меня дома, — горько сказала Клавдия Петровна. — Денис, наверное, уже квартиру продал. Или на себя переписал. Я ничего не подписывала… но он хитрый. Он всё может.
— Не может, — неожиданно раздался мужской голос у двери.
Они обернулись. На пороге стоял мужчина лет сорока пяти — крепкий, с проседью в тёмных волосах, в форме участкового. Евгения сразу его узнала: Андрей Королёв, тот самый мальчик из седьмой школы, который прятался за шкафами от дворовых драк.
— Здравствуйте, Клавдия Петровна, — сказал он, подходя ближе. — Помните меня?
Старушка вгляделась в его лицо. И вдруг улыбнулась — впервые за много дней, а может, и за много лет.
— Андрюша, — тихо сказала она. — Вырос-то как. И форму надел… настоящий мужчина стал.
— Клавдия Петровна, я уже всё знаю, — сказал Андрей. — Евгения Павловна мне рассказала. И про календарь, и про угрозы. Я не пришёл раньше, потому что проверял данные. И знаете что?
Он наклонился ближе и заговорил почти шёпотом, будто боялся, что стены тоже могут услышать: