Темнота опустилась быстро. Осенние звёзды высыпали на небо неожиданно ярко. Евгения сидела, почти не моргая, уставившись в экран. В половине одиннадцатого — пусто. В одиннадцать — пусто. В половине двенадцатого — всё ещё пусто.
И ровно в полночь фигура снова появилась на экране.
Евгения Павловна вцепилась пальцами в край стола. Фигура подошла к могиле Громовых. Но теперь она не стояла столбом. Она медленно опустилась на землю. И рядом с ней зашевелились ещё четыре тени — собачьи.
— Господи… — прошептала Евгения. — Да это же человек.
Она пристальнее вгляделась в монитор. Пожилая женщина, сгорбленная, в тёмной одежде. Возле неё — большие псы. Они не рычали, не бросались, а лежали рядом, словно охраняли её.
Страх ушёл. Осталось любопытство — и тяжёлое, тянущее чувство под сердцем, похожее на жалость.
Евгения взяла фонарь, зачем-то прихватила пакет с сушками и вышла в ночь.
До дальнего участка она дошла минуты за три. Ночью кладбище казалось совсем другим — не жутким, а бесконечно печальным. Лунный свет пробивался сквозь ветви берёз, надгробия отбрасывали странные, ломкие тени.
Евгения ступала осторожно, стараясь не шуршать сухими листьями. Но её всё равно заметили: один из псов, огромный серый, с почти волчьей мордой, повернул голову и низко зарычал.
— Тихо, — сказала женщина, сидевшая на земле. — Своя.
Пёс замолчал, но глаз с Евгении не сводил.
— Здравствуйте, — произнесла Евгения Павловна, остановившись в нескольких шагах. — Вы кто такая? Почему вы здесь ночью?
Пожилая женщина подняла голову. В лунном свете Евгения разглядела её лицо — морщинистое, измученное, но с живыми, блестящими глазами. Лицо человека, который много пережил, но окончательно не сломался.
— Здравствуй, голубушка, — ответила женщина. Голос был тихий, но ровный. — Не бойся. Я здесь не живу. Просто… пришла к родным. Да немного задержалась.
— Вы ночуете тут? — переспросила Евгения. — На сырой земле? В вашем возрасте?
— А чего мне бояться? — старушка усмехнулась, и в этой усмешке Евгения услышала отзвук своих собственных недавних мыслей. — Мёртвые меня не тронут. А живые… живые уже всё сделали.
Она замолчала и погладила ближайшую собаку — чёрную, лохматую, с белым пятном на груди. Пёс тихо лизнул её ладонь.
— Я вам чай могу дать, — вдруг сказала Евгения. — В сторожке есть. И сушки. Там тепло. Пойдёмте, бабушка. Здесь вы совсем замёрзнете.
Женщина долго смотрела на неё. Пристально, будто пыталась понять, чего в этом предложении больше — жалости, подозрения или настоящего участия.
— Пойдёмте, — наконец сказала она. — Только собаки мои со мной. Вы их не бойтесь. Они хорошие.
— Не боюсь, — ответила Евгения. — У меня в детстве овчарка была.
Они пошли обратно к сторожке: маленькая сгорбленная старушка, четыре огромных пса, серебрившихся в лунном свете, и высокая сутулая женщина со старым фонарём в руке. Никто в Белогорске не видел этой странной процессии. И хорошо, подумала Евгения. Иначе решили бы, что это чей-то бред.
В сторожке было тепло — буржуйка давно разошлась. Евгения поставила чайник, достала две кружки: одну треснутую, другую с отколотым краем. Собаки улеглись у порога, положив морды на лапы.
— Клавдия Петровна я, — сказала гостья, когда чай был разлит. — Клавдия Петровна Громова.
Евгения вздрогнула. Громова. Та самая фамилия с памятника.
— Значит, там ваш муж и сын? — осторожно спросила она.
— Мои, касатик. Самые родные. Николай — муж. Фёдор — сын. Сорок три года прошло, а я помню всё, будто вчера было. Фёдор погиб в том проклятом Афганистане. А Николай… не вынес. Сердце-то не каменное. Через месяц после похорон сына и его не стало.
Клавдия Петровна отпила чай из кружки с отколотым краем. Руки у неё дрожали. Евгения понимала — не от холода.
— Сорок три года одна, — продолжила старушка. — Держалась как могла. Работала. Квартиру за стаж получила, хорошую, в центре. Думала, внук рядом будет, опора на старости лет. А вышло совсем наоборот.
Она замолчала, глядя в мутное зеркало на стене. Евгения не торопила её. В сторожке слышались только потрескивание дров в буржуйке и тихое дыхание собак.
— Внук мой — Денис, — наконец сказала Клавдия Петровна, будто само имя причиняло ей боль. — Сын Фёдора. От той женщины… Тамары. Я сразу чувствовала — не наша она. Пустая. Сыну говорила, а он не слушал. Молодой был, горячий. Любовь, значит. А когда Фёдор погиб, Тамара быстро его забыла. Через три месяца уже другого мужчину нашла. Дениса бросила как попало. Он рос во дворах, в подворотнях. Кто его воспитывал? Улица. Вот и вырос… каким вырос.
Пёс с белым пятном вдруг поднял голову и тихо заскулил. Клавдия Петровна протянула руку и погладила его.
— И вот, Евгения Павловна, — продолжила она, — когда мне исполнилось восемьдесят шесть, явился Денис. С женой своей Ириной. И заявил: «Бабка, квартира нам нужна. Все мои друзья уже наследство получили, а я всё жду. Даю тебе год. Или дом престарелых, или могила. Выбирай».
Евгения Павловна охнула. Хотела что-то сказать, но слова застряли в горле.