Евгения Павловна Колганова никогда не представляла, что в пятьдесят три года окажется ночным сторожем на городском кладбище «Старые Сосны». Почти тридцать лет она проработала в школьной библиотеке: перебирала старые, пахнущие пылью книги, учила детей не шуметь между стеллажами и бережно относиться к чужому труду. Но после того как муж ушёл к молодой продавщице из павильона, а накопления исчезли, будто их и не было, выбирать особенно не приходилось.
— А чего мне бояться? — говорила она себе перед первой ночной сменой, натягивая старые, но ещё крепкие ботинки. — Покойники никому зла не делают. Вот живые — другое дело. Живые и есть самое страшное.
Кладбище «Старые Сосны» находилось на окраине Белогорска — города, который когда-то гордился своей текстильной фабрикой, а теперь медленно угасал вместе с теми, кто в нём оставался. Территория была большая, с трёх сторон её обступал лес, где водились лисы и бродячие собаки. С четвёртой стороны тянулись ржавые ограждения старой промзоны.
Сторожка — перекошенный металлический вагончик, обшитый жестью, — стояла у центральных ворот. Внутри Евгения Павловна нашла древний монитор, подключённый к четырём камерам, железную кровать с продавленным матрасом, электрический чайник и старый телевизор «Горизонт». Для храбрости она включила его — по экрану шёл какой-то советский фильм о любви. Самое подходящее, чтобы не сойти с ума от кладбищенской тишины.
До полуночи всё было спокойно. Евгения Павловна пила чай с сушками и время от времени поглядывала на чёрно-белые квадраты монитора. На одном ветер шевелил сухую траву. На другом памятник в виде скорбящего ангела отбрасывал длинную неподвижную тень. На третьем — пустота. На четвёртом — тоже пустота.
Ровно в двенадцать, когда где-то в городе пробили часы, на одном из экранов мелькнула человеческая фигура. Евгения похолодела, сушка застряла в горле. Она точно знала: ворота закрыты на большой висячий замок, а ключ от него лежит у неё в кармане. Ни один живой человек войти сюда не мог.
Фигура стояла возле дальней могилы под старой берёзой. Не двигалась. Просто застыла, словно ещё один памятник.
«Привидение», — пронеслось у Евгении в голове. Она отодвинулась от монитора, чувствуя, как по спине пробежал холод.
И тут мимо сторожки с оглушительным лаем промчалась стая собак — штук пять, крупные, с поджатыми хвостами и горящими глазами. Они неслись именно туда, где стояла та странная тень. Евгения перекрестилась и выключила телевизор.
Наутро она написала заявление об увольнении. Прямо за столом, неровным почерком, на клочке старых обоев.
— Из-за какой-то тени и пары дворняг? — пытался отговорить её начальник, Борис Ильич Стрельников, бывший военный с усами, как у Будённого. — Евгения Павловна, ну потерпи хоть немного! Мне тебя заменить некем. Молодёжь не идёт — зарплата копеечная. Старики не идут — здоровье уже не то. Давай-ка поставим возле той могилы ещё одну камеру. Завтра посмотрим запись — наверняка окажется ерунда. Собаки, тени, свет так лёг. Договорились?
Евгения Павловна нехотя согласилась. А куда ей было деваться? В библиотеку обратно не возьмут — сократили. Пенсия крошечная. Значит, надо терпеть.
Когда утром устанавливали дополнительную камеру — Борис Ильич сам приехал с инструментами, — они обратили внимание на надпись на памятнике. Сорок три года назад здесь похоронили двух мужчин — отца и сына. Даты смерти отличались ровно на месяц. Рядом лежал клок собачьей шерсти — тёмно-серой, грубой. Трава вокруг была примята. Кто-то здесь сидел. Долго. Возможно, всю ночь.
— Видите? — настаивала Евгения, показывая на землю. — Здесь кто-то был. Совсем недавно. Я же вам говорила.
— Сегодня всё запишется, посмотрим, — ответил Борис Ильич, хотя уверенности в его голосе заметно поубавилось.
Он переключил камеры, проверил питание, похлопал себя по карманам в поисках зажигалки, не нашёл, сплюнул и уехал на старой «Ниве».
Евгения Павловна осталась одна. Она подошла к могиле ближе. Памятник был скромный — чёрный гранит, без лишних украшений. Только фамилия: Громовы. И имена: Николай Петрович, 1937–1981, и Фёдор Николаевич, 1960–1981. Отец и сын. Сын пережил отца всего на месяц.
Евгения постояла рядом, покачала головой. Сколько горя может вместить одна гранитная плита. Жена и мать — одна на двоих. Потерять мужа и сына почти сразу. Как люди такое выдерживают?
Весь день на кладбище было тихо. Приходили редкие посетители: старушки с выцветшими искусственными цветами, хмурый мужчина с бутылкой, двое подростков, покуривших за склепом. Камеры исправно писали всё на жёсткий диск. К вечеру Евгения Павловна даже заскучала. Она вздремнула часок в сторожке, подложив под голову свою кофту.
Проснулась от того, что за окном уже темнело.
— Ну что ж, пора, — сказала она сама себе и включила монитор.
На этот раз она подготовилась. Взяла старый отцовский фонарь — тяжёлый, с алюминиевой ручкой. На всякий случай положила рядом охотничий нож, оставшийся от мужа. И стала ждать.