Игнатов опустился на стул для посетителей, закинув ногу на ногу. Видно было, что ему не по себе, но внешнюю уверенность он сохранял.
— Вы меня заинтриговали. Имена каких-то Таисий и Анн мне, признаться, ни о чём не говорят.
— Правда? — Зимин выдвинул ящик стола и положил на стол три истории родов, раскрыв их на строках с данными отца. — Вы, я смотрю, человек занятой, память подводит. Вот Таисия Некрасова. Двадцать семь лет. Тридцать пять недель. Отец — Игнатов Владислав Андреевич. Вот Аглая Тихомирова. Тридцать четыре года. Двадцать восемь недель. Отец — Игнатов Владислав Андреевич. И вот Анна Ветрова. Двадцать лет. Тридцать шесть недель. И угадайте, кто указан отцом?
В кабинете повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь дробным стуком дождя по жестяному подоконнику. Лицо Игнатова медленно менялось. Сначала с него исчезла улыбка, потом краска сошла со щёк, оставив сероватую маску усталости, и только глаза продолжали жить — бегали, оценивая обстановку.
— Это какая-то нелепая ошибка. Или… — он вдруг усмехнулся. — Или чья-то злая шутка. У меня в городе хватает врагов, вы же понимаете — политика, бизнес. Подкупили медсестёр, подделали записи.
— Не надо смешить меня, — резко оборвал его врач. — Этим женщинам сейчас не до ваших игр. Одна рожает ребёнка весом в килограмм, потому что её организм не выдержал стресса из-за вашей лжи. Другая уверена, что она единственная и ждёт, когда вы наконец на ней женитесь. А третья считает вас своим единственным шансом выжить. И все трое сейчас находятся здесь. Под одной крышей. Одновременно.
Игнатов долго молчал. Он не смотрел на врача — его взгляд упирался в стену, уставленную папками. Пальцы нервно выбивали дробь по подлокотнику кресла.
— Что вы хотите от меня? — наконец глухо спросил он. — Чтобы я сейчас пошёл и во всём признался? Чтобы прямо в родзалах у них начались истерики? Этого вы добиваетесь? У Аглаи давление, у Анны паника, у Таисии депрессия. Я, может, и не врач, но понимаю: такие новости во время родов — это смертельно опасно.
— Вы правы, — неожиданно согласился Мирослав Андреевич. — Именно поэтому я не пойду к ним с вашими тайнами. Не сейчас. Сначала я сделаю своё дело. Приму роды у всех троих. Спасу детей. А вы… вы будете сидеть здесь, в ординаторской или в коридоре, и молиться — если, конечно, умеете, — чтобы с ними и с вашими детьми ничего не произошло. Вы никуда не уйдёте, пока всё не закончится. А после этого исчезнете из их жизни. Навсегда. Слышите? Вы выплатите им такие суммы, что ваши адвокаты год будут составлять бумаги, но рядом с ними вы больше не появитесь. Потому что если появитесь, я сам приду и расскажу каждой всё, что знаю. А знаю я немало, поверьте.
Игнатов стиснул челюсти. В глазах на миг мелькнула ярость загнанного зверя, но он быстро взял себя в руки. Он был трусом, но трусом расчётливым.
— Вы не имеете права мне угрожать, — тихо проговорил он.
— Я вам не угрожаю, Владислав Андреевич. Я вас лечу. От вашей собственной подлости и глупости.
В ту ночь больница гудела, словно разбуженный улей. В три часа, когда буря достигла предела и молния ударила в старую липу во дворе, расколов её пополам, стремительные роды начались у Анны Ветровой. Девушка кричала не столько от боли, сколько от ужаса, вцепившись в руку отца. Степан Ветров рыдал навзрыд, повторяя: «Доченька, родная, дыши, дыши, милая».
Мирослав Андреевич работал спокойно, его руки двигались чётко, почти как у хирурга. О Игнатове, белой тенью сидевшем в конце коридора, он в этот момент не думал. Он думал только о том, чтобы лёгкие недоношенного мальчика раскрылись и заработали. И чудо произошло. В четыре часа семнадцать минут на свет появился крошечный, но удивительно громкий малыш. Акушерка, принимавшая ребёнка, устало улыбнулась:
— Боец! Четыре с половиной фунта счастья.
Анна, мокрая от пота и слёз, улыбнулась, услышав крик сына.
— Он жив… Папа, он жив! — только и прошептала она, прежде чем провалиться в спасительный сон.
Едва в седьмой палате успели убрать инструменты, как тревожный сигнал раздался из пятой. У Аглаи Тихомировой резко рухнуло давление, началась отслойка. Счёт пошёл на минуты. Вера Павловна Одинцова сама встала за операционный стол.
— Мирослав, готовьте реанимацию для недоношенного, — скомандовала она. — Будем оперировать.
В коридоре Игнатов вскочил, увидев, как мимо проносятся врачи с каталками и капельницами. Он рванул к дверям операционного блока, но санитар перегородил ему путь.
— Туда нельзя.
— Там моя жена! — выкрикнул Игнатов, и впервые в его голосе прозвучало что-то живое, отчаянное, не наигранное.
— Ждите здесь.
В пять часов сорок минут родилась девочка. Совсем крошечная, семьсот граммов, с прозрачной, как пергамент, кожей. Её сразу поместили в кувез, подключили к аппаратуре. Аглая лежала на операционном столе, широко раскрытыми глазами глядя в потолок, пока ей накладывали швы.
— Девочка… — прошептала она, когда Зимин подошёл к её изголовью. — Я хочу, чтобы её назвали Вера. В честь вас, Вера Павловна.