Одинцова, снимавшая перчатки, замерла. Эта суровая женщина, видевшая тысячи рождений и смертей, на мгновение отвела взгляд и часто заморгала.
— Хорошее имя, — только и произнесла она севшим голосом. — Крепкое.
Оставалась Таисия. Её роды оказались самыми долгими и мучительными. Схватки то накатывали волнами, то затихали, полностью изматывая женщину. Зимин почти не отходил от неё всю ночь и всё утро. Держал за руку, рассказывал какие-то нелепые истории из практики, поил тёплым чаем. Таисия почти не говорила, только иногда сжимала его пальцы.
— Я одна, доктор, — сказала она на рассвете, когда первые лучи солнца пробились сквозь редеющие тучи и заиграли в каплях на стекле. — Если я не справлюсь, кто позаботится о моём ребёнке?
— Вы справитесь, — твёрдо ответил Мирослав Андреевич. — Потому что ваш ребёнок уже сейчас чувствует вашу любовь. А ещё… — он на секунду задумался, вспомнив странную связь, возникшую в этих стенах этой ночью. — Вы не одна. Просто сами пока этого не знаете.
В восемь часов двенадцать минут утра, когда буря ушла на восток, оставив после себя вымытый, сияющий город, Таисия Некрасова родила девочку. Роды были тяжёлыми, но благополучными. Девочка оказалась спокойной, будто вобрала в себя всю молчаливую стойкость своей матери. Она не закричала, а лишь тихо и удивлённо смотрела на новый мир огромными серыми глазами.
Ещё три дня больница приходила в себя. Дети лежали в палате интенсивной терапии новорождённых — в «кувезе», как называли её между собой врачи. Анна уже могла понемногу ходить, и каждый час отец подвозил её в инвалидном кресле к прозрачной стене, за которой спал её сын. Аглая ещё оставалась лежачей, но постоянно требовала отчётов о состоянии дочери и записывала в блокнот каждое слово неонатолога. Таисия просто сидела у окна, глядя, как по стеклу больше не бегут струи дождя, и впервые за долгое время в её лице проступило что-то похожее на покой.
Игнатов не уехал. Он ночевал в своей машине на больничной стоянке, боясь упустить момент или, быть может, впервые в жизни испытывая что-то похожее на угрызения совести. Он исправно присылал в больницу дорогие лекарства, оборудование, фрукты и цветы для всех троих. Деньги лились рекой. Но ни к одной палате он так и не подошёл. Зимин запретил. И Игнатов подчинился. Впервые его деньги и связи не давали ему власти. Теперь сила была у этих трёх уставших женщин и их крошечных детей.
На четвёртый день, когда небо над Старолесьем окончательно очистилось и стало по-осеннему высоким и синим, Мирослав Андреевич вошёл в отделение и увидел странную картину. В холле, где стояли пластиковые стулья для посетителей, сидели рядом три женщины. Анна, Аглая и Таисия. Они молчали. У каждой в руках был стаканчик больничного компота. Палатные тапочки, бледные лица, усталые глаза. Но прежней чуждости между ними уже не было.
Оказалось, что ночью Анна, ворочаясь без сна, вышла в коридор и столкнулась с Таисией, которая тоже не могла уснуть. Слово за слово, они разговорились. Потом к ним присоединилась Аглая, медленно шедшая на очередной осмотр. Разговор коснулся мужей. «Владика». И тут вся картина сложилась сама собой. Сначала был шок. Потом слёзы. Потом долгое, тяжёлое молчание. Но к рассвету они уже не разошлись по палатам, а остались сидеть вместе, словно держа круговую оборону.
Зимин подошёл к ним.
— Я должен попросить у вас прощения, — начал он. — Я знал правду с первой ночи, но молчал, чтобы не навредить вам в самый опасный момент.
Аглая, поправив шаль, сползшую с плеча, подняла на него строгий взгляд, но льда в её глазах уже не было — только печаль.
— Вы поступили правильно, доктор. Если бы я узнала всё до родов, моя Вера бы не выжила. У меня сердце бы разорвалось от ярости.
Анна кивнула, вытирая нос рукавом больничного халата.
— Я бы от стыда умерла перед папой. Он бы его убил, честное слово, убил бы своими руками.
Таисия долго молчала, а потом тихо сказала:
— А я бы просто вам не поверила. Снова решила бы, что я ненормальная, как он всегда мне внушал. Вы дали нам возможность родить спокойно. И за это спасибо.
Врач перевёл дух.
— И что вы собираетесь делать теперь?
И тогда Аглая своим привычным командным тоном, но уже без прежнего высокомерия, сказала:
— Мы уже всё решили. Пока вы были на обходе, мы всё обсудили. У этого… человека, — она не смогла произнести его имя, — есть деньги, и теперь он будет платить. И мы от этого не откажемся. Но жить будем так, будто его нет. Мы не станем судиться за фамилию и устраивать публичные скандалы. Пачкаться в этой грязи — значит не уважать себя.
Анна подхватила, и в её молодом голосе неожиданно прозвучала твёрдая сталь:
— Я поеду учиться. Он всё оплатит. Я стану хорошей мамой и хорошим специалистом. Мой сын ни в чём не будет нуждаться.
— А я просто буду растить дочь в любви, — сказала Таисия. — Этого достаточно. Мы трое оказались не врагами, а сёстрами по несчастью. И наши дети — брат и сёстры. Мы решили, что они будут знать друг друга. Они не виноваты в грехах своего отца.