Зимин вышел из палаты с тяжёлым сердцем. Вернувшись на пост, где Галина Степановна перебирала ампулы, он попросил карту третьей роженицы. Открыл. В графе «Предполагаемый отец» корявым почерком приёмной медсестры было выведено: «Ветрова Анна, гражданский брак, Игнатов Владислав Андр.»
Врач медленно опустился на стул, не обращая внимания на протестующий скрип старого дерева. За окном так громыхнуло, что задрожали стеклянные шкафы с инструментами. Три женщины. Три палаты. Один мужчина. И, судя по всему, ни одна из них не знала о существовании двух других.
В седьмую палату он отправился последней, уже предчувствуя, что увидит. Анна Ветрова была самой юной и самой растерянной из всех троих. Она лежала, натянув одеяло до подбородка, и напоминала перепуганного воробья. Её отец, тот самый мужчина в телогрейке — как выяснилось, Степан Ветров, — сидел рядом и неуклюже гладил дочь по голове своей огромной мозолистой ладонью.
— Ну что ты, Анька, не реви, — бубнил он. — Прорвёмся. Не первые, не последние.
— Здравствуйте, — врач присел рядом с отцом. — Меня зовут Мирослав Андреевич. Анна, мне нужно задать вам несколько вопросов. Очень важно, чтобы вы говорили откровенно.
Анна кивнула, шмыгнув носом.
— Отец ребёнка… Вы знаете, где он сейчас?
— В командировке он, — тихо ответила Анна, и в её голосе звучала такая безоглядная вера, что у врача защемило сердце. — Владик, Владислав Андреевич. Он хороший. Он обещал, что мы распишемся, как только родится малыш. Просто сейчас у него трудности и с бизнесом, и с семьёй… Ну, с его бывшей женой, они уже в разводе, но он не хочет её ранить раньше времени. Он нас любит. Правда.
Степан Ветров нахмурился и крякнул, но промолчал, не желая тревожить дочь.
Мирослав Андреевич вышел в коридор и почувствовал, как к горлу подступает комок — не профессионального, а чисто человеческого гнева. За почти четверть века работы он видел многое: измены, драмы, подлоги. Но такую циничную геометрию — собрать в одну ловушку трёх беременных женщин, синхронизировать их жизни, как в каком-то дьявольском опыте, — он не встречал никогда. Это было уже не просто распутство. Это был расчёт. Холодный и подлый расчёт человека, привыкшего присваивать себе чужие судьбы.
Он вызвал заведующую отделением, Веру Павловну Одинцову — женщину строгую, но справедливую, которую за глаза называли Генералом в юбке. Она появилась через пять минут, кутаясь в шаль: в коридорах тянуло сквозняками.
— Вера Павловна, взгляните, — он разложил перед ней три карты. — Один и тот же отец. Три роженицы. И каждая со своей сказкой про командировку, любовь и счастливое будущее.
Одинцова надела очки и внимательно просмотрела записи. Её губы сжались в тонкую линию.
— Мерзавец, — ровно произнесла она, словно фиксировала медицинский факт. — Но, Мирослав Андреевич, вы понимаете, что мы не имеем права вмешиваться. Врачебная тайна. Мы не можем подойти и сказать: «Женщины, вас всех обманул один и тот же подлец». Это сломает их психику в самый опасный момент. Начнутся роды — и мы можем потерять и матерей, и детей.
— Я понимаю, — Зимин потёр переносицу. — Но и делать вид, будто ничего не происходит, тоже не могу. Они здесь одни. Каждая уверена, что именно она — единственная. А он… он даже не удосужился приехать.
Словно в ответ на его слова, на посту раздался телефонный звонок. Галина Степановна сняла трубку, выслушала, потом прикрыла её ладонью и громким шёпотом сообщила в сторону врачей:
— Там это… Спуститесь вниз. Приехал Игнатов Владислав Андреевич. Через бурелом на джипе прорвался. Спрашивает, где его жена. Говорит, у него тут «семейные обстоятельства». И с ним ещё какой-то адвокат.
Зимин и Одинцова переглянулись. Приехал. Но к кому именно?
В холле первого этажа, не замечая потоков воды, стекавших с модного пальто, стоял Владислав Игнатов. Это был мужчина около сорока, ухоженный, с уверенными движениями человека, которому всё всегда сходило с рук. Рядом с ним переминался невысокий лысеющий человек с кожаным портфелем — очевидно, юрист.
— Доктор Зимин, если не ошибаюсь? — Игнатов сделал шаг навстречу, протягивая руку. Улыбка у него была открытая, белозубая, хорошо отрепетированная. — Простите за столь поздний визит и мой вид. Стихия сегодня разошлась не на шутку. Я приехал за супругой, за Аглаей. Как она? Мне сообщили, что всё серьёзно, и я сразу бросил переговоры в Пскове.
Врач не пожал протянутую руку. Он сложил свои руки на груди, чувствуя, как глухо колотится сердце под рёбрами.
— Владислав Андреевич, — начал он ледяным тоном. — Пройдёмте в мой кабинет. Нужно кое-что прояснить. Без адвоката. Это врачебный разговор.
Игнатов на секунду сбился, и его улыбка стала более натянутой.
— Э-э… Разумеется. А в чём, собственно, дело? С Аглаей всё настолько плохо?
— С Аглаей, Таисией и Анной всё ровно так, как и бывает в их положении, — отчеканил Мирослав Андреевич, когда они вошли в тесный кабинет, освещённый лишь настольной лампой. — Садитесь.