В тот год осень на Валдайской возвышенности пришла суровая и тревожная. Северный ветер носил по улицам Старолесья мокрые листья, срывал последние золотистые кроны со старых дубов, а к вечеру разгулялся в настоящий ураган — такой, какие здесь бывают раз в много лет. Дождь бил по черепичным крышам уездного городка так яростно, словно само небо решило смыть с земли всю пыль, ложь и усталость, накопившиеся за лето. Река Светлынь поднялась, потемнела, и её мутная вода уже подступала к быкам старого каменного моста.
Именно в эту бурную ночь, когда даже фонари на главной площади мигали, грозя погаснуть, в приёмный покой Центральной уездной больницы имени доктора Гааза одну за другой доставили трёх женщин. Они не были знакомы, их жизни шли разными дорогами, но безжалостная сила природы и времени свела их под одной протекающей крышей, в одну смену дежурного врача Мирослава Андреевича Зимина.
Часы на башне городской управы, перекрывая шум ливня, глухо отбили одиннадцать ударов, когда тяжёлая входная дверь со стоном распахнулась, впуская в стерильный запах хлорки и лекарств резкий дух озона и сырой шерсти.
Первой на пороге появилась женщина, казавшаяся почти девочкой, хотя её взгляд выдавал такую усталость, будто за плечами у неё было уже несколько жизней. Вода струилась с её лёгкого плаща на кафель, собираясь в тёмные лужи. Обеими руками она прижимала к себе большой живот, словно старалась заслонить его от всего враждебного мира. Её звали Таисия Некрасова, ей было двадцать семь, но из-за болезненной бледности и тревожно сведённых бровей она выглядела моложе. В глазах застыл немой вопрос и страх, который она из последних сил пыталась спрятать, выпрямив спину.
Медсестра приёмного отделения, пожилая женщина с усталым, но добрым лицом — Галина Степановна, — сразу махнула санитару.
— Какой срок, милая?
— Тридцать пять недель, — глухо ответила Таисия, будто говорила сквозь вату. — Только… всё началось слишком рано. И тянет не так, как должно. Мне страшно.
— Не бойся, не одна ты здесь, — привычно, но ободряюще бросила Галина Степановна, помогая женщине лечь на каталку. — В третью палату её, к доктору Зимину.
Едва каталка исчезла за поворотом коридора, как дверь снова распахнулась от порыва ветра, едва не выбив стекло. На этот раз внутрь вошла женщина, совершенно не похожая на первую. Высокая, статная, лет тридцати пяти, и даже промокший насквозь кашемировый плащ сидел на ней безупречно. Она держалась прямо, хотя каждое движение явно давалось через боль — схватки, по всему было видно, шли уже давно, но она переносила их с молчаливым упрямством человека, привыкшего приказывать, а не просить помощи. Её звали Аглая Тихомирова. В одной руке она сжимала ключи от дорогой машины, в другой — мобильный телефон с погасшим от влаги экраном.
— Добрый вечер, — произнесла она голосом, не допускавшим возражений, хотя губы её побелели от боли. — Мне нужно поговорить с заведующим отделением. Я наблюдалась в столичной клинике у профессора Листьева, но погода внесла свои поправки. Надеюсь, у вас найдутся условия для преждевременных родов.
Галина Степановна лишь усмехнулась в усы, привыкшая за сорок лет работы к любым манерам.
— У нас, матушка, и в поле рожали, и ничего. Условия имеются. Проходите в пятую палату. Врач сейчас подойдёт.
Аглая поджала губы, но спорить не стала. Лишь на миг её взгляд остановился на обручальном кольце с крупным бриллиантом, вспыхнувшем даже в тусклом свете больничных ламп, и вскоре она исчезла в глубине коридора.
Ночь становилась всё гуще, дождь превратился в сплошную серую завесу. Стрелки часов подползали к половине первого, когда в приёмный покой, суетясь и охая, ввалился грузный мужчина в промасленной телогрейке. Почти на себе он втащил третью пациентку — хрупкую девушку с огромными, как у испуганного оленёнка, глазами. Девушка тихо стонала, её русые волосы прилипли к вискам, а пальцы судорожно вцепились в рукав спутника.
— Дочка моя, Аннушка! — причитал мужчина, вытирая мокрое лицо рукавом. — Схватило её в дороге! Мы с хутора Заречного, еле доехали по грязи. У неё воды, кажись, отошли!
Девушку звали Анна Ветрова. Ей только исполнилось двадцать. Она не произнесла ни слова, лишь испуганно смотрела на резкий свет лампы и пыталась унять дрожь, проходившую по всему телу. В отличие от первых двух женщин, в ней не было ни вызова, ни усталой обречённости — только животный страх перед неизвестным.
— В смотровую её, быстро! — скомандовала Галина Степановна. — В седьмую палату!
Так за один час, в ночь великой бури, три разные женщины оказались в больничных стенах. Палаты номер три, пять и семь. Таисия, Аглая, Анна. Между ними пока стояли кирпичные стены и полное незнание друг о друге. Но невидимая нить уже переплетала их судьбы, словно паутина, натянутая где-то под высокими больничными сводами.