Записку она положила в самый центр стола, рядом с нетронутой уткой. Птица смотрела на неё запечённым яблочным глазом с немым укором, но Галина Петровна только подмигнула ей.
— Прости, подруга. Тебя доедят без меня. Или выбросят. Мне теперь всё равно.
Такси бизнес-класса — гулять так гулять! — уже ожидало у подъезда.
Зинаида Львовна ворвалась на этаж ровно через семнадцать минут. На ней была распахнутая норковая шуба, накинутая поверх домашнего халата, а в глазах стоял настоящий ужас.
В коридоре стояли мрачные Пашка и Сашка с пакетом сменной одежды. Дверь в квартиру была плотно закрыта.
— Где?! Где вода?! — закричала Зинаида, втягивая носом воздух, как служебная собака.
Запаха канализации не было. Пахло дорогими духами Галины — терпкий, изящный шлейф ещё держался в воздухе, будто насмешливо напоминал о её побеге.
— Бабушка Галя уехала! — радостно и немного завистливо сообщил Пашка. — Сказала, что у неё дембель!
— Какой ещё дембель? Куда уехала? — Зинаида дёрнула ручку двери. Закрыто на два оборота.
Она лихорадочно набрала номер дочери. «Абонент временно недоступен». Позвонила зятю. «Оставьте сообщение после сигнала».
Зинаида Львовна осталась одна на холодной лестничной площадке. С двумя чрезмерно бодрыми детьми, закрытой дверью и перспективой провести новогоднюю ночь в собственной стерильной квартире, которую она оберегала от внуков, как музейный зал Эрмитажа.
— Ну, Галка… — прошипела она, хватая Сашку за капюшон, чтобы та не успела разрисовать стену помадой, уже вытащенной из кармана. — Ну, змея… Ну, устроила…
Аэропорт жил своей особой, шумной и свободной жизнью, в которой не существовало домашних обязанностей. Здесь не пахло ёлкой и подгоревшим жиром, зато пахло крепким кофе, дорогим алкоголем и пьянящим ощущением выбора.
Галина Петровна сидела в глубоком кожаном кресле бизнес-зала. На маленьком столике перед ней стоял высокий запотевший бокал с ледяным шампанским. Пузырьки поднимались тонкими ровными нитями, завораживая её своим бесконечным движением.
Она сделала глоток. Холодная, колкая жидкость обожгла горло и словно смыла привкус обиды, горечи и многолетней усталости.
Объявили посадку на рейс в Сочи.
Галина достала телефон. Семейный чат «Любимые» был полон старых сообщений, на которые она привыкла отвечать сразу: «Мам, купи хлеба», «Мам, забери детей из сада», «Галина Петровна, переведите на карту, нам на ипотеку не хватает».
Она подняла бокал, улыбнулась так широко, как не улыбалась, наверное, лет десять, и сделала селфи. На снимке она выглядела чуть безумной, немного растрёпанной, но совершенно, почти пугающе счастливой.
Кнопка «Отправить».
И сразу после этого — режим «Не беспокоить».
Она шла к выходу на посадку, и стук её каблуков по гранитному полу звучал как маленький победный марш. Она не сбегала от проблем. Она впервые в жизни шла навстречу самой себе.
Утро первого января в квартире Галины Петровны началось не с привычного запаха свежего кофе и горячих блинчиков, а с тяжёлого похмелья Артёма и тихой истерики Илоны.
Они открыли дверь своим ключом ровно в 12:00, мечтая только о трёх вещах: тишине, мамином фирменном рассоле и горячем завтраке. В их привычной картине мира дети уже должны были быть накормлены, одеты и заняты спокойными играми, а бабушка — радостно стоять у плиты, встречая «уставших» родителей очередной порцией еды.
Но квартира встретила их странной, звенящей пустотой. Ёлка стояла набок, лишившись почти половины игрушек, будто пережила набег. На полу валялись фантики, обрывки мишуры и следы вчерашнего хаоса.
А на кухне, за столом, сидела Зинаида Львовна.
Она выглядела так, словно прошла через сражение и капитулировала. Роскошная норковая шуба лежала на стуле бесформенной грудой. Причёска «ракушка» съехала в сторону, открыв седые корни. В руках она крепко сжимала бокал с остатками коллекционного коньяка, который Артём подарил матери на юбилей три года назад и который та берегла «для особого случая».
— Мама?! — Илона застыла в дверях, не веря увиденному. — Что ты тут делаешь? Где Галина Петровна? Где дети?
Зинаида медленно, с усилием подняла на дочь тяжёлый взгляд, полный усталости и ненависти.
— Дети, — хрипло, почти чужим голосом сказала она, — спят. Наконец-то. Я закрыла их в спальне, дала планшеты и сказала, что если выйдут, их заберёт бабайка. Они разбили мне вазу. Китайскую. Напольную.
— Мам, ты пьяная? — Артём нахмурился, чувствуя, как внутри поднимается тревога. — Где моя мать?
— Где-где! — рявкнула Зинаида, ударив хрустальным бокалом по столу так, что тот чудом не треснул. — В Караганде! Читайте!
Она ткнула пальцем с облупившимся маникюром в центр стола.
Там, рядом со сморщенной, холодной и никем не тронутой уткой, лежал белый лист бумаги. Артём подошёл ближе. Илона заглянула ему через плечо, почти не дыша.
Текст был написан крупно, жирно, без единой ошибки и помарки. Каждая буква словно кричала о свободе.
«ЗАЯВЛЕНИЕ
об увольнении по собственному желанию