Таня вышла из кабинета, будто ноги у неё стали ватными. Добралась до своего стола, села, уставилась в экран. Слёзы покатились сами. Она уткнулась лбом в ладони, пытаясь спрятать лицо, но плечи всё равно мелко вздрагивали. Пять лет работы, ни единого выговора! Ипотека, мама, злосчастный кредит за зубы, который она до сих пор платит… Что теперь делать?
– Тань, что случилось? – тихо спросила Света, сидевшая за соседним столом.
Таня подняла заплаканное лицо и вытерла щёки тыльной стороной ладони.
– Она меня увольняет. Сказала, или сама пишу заявление, или найдёт повод уволить по статье.
Света ахнула. Из-за соседнего стола выглянула Лена.
– За что? – шёпотом спросила она.
– Не знаю, – всхлипнула Таня. – Говорит, что я середнячок…
И тут Света замялась. Переглянулась с Леной. Та почти незаметно кивнула и подвинула стул ближе.
– Тань, – Света перешла на шёпот, – мы думали, ты уже поняла. Точнее, не знали, стоит ли говорить тебе, но теперь… В общем, дело не в тебе.
Таня перестала плакать и настороженно посмотрела на неё.
– Помнишь, неделю назад к нам заходил замдиректора, Павел Андреевич? – зашептала Лена, косясь на стеклянную дверь кабинета. – Ты тогда как раз сложные переговоры вела.
Таня нахмурилась.
– И что?
– А то, – Света наклонилась ближе. – После этого он зашёл к Елене Сергеевне и при всех сказал, что у неё в отделе есть сильные сотрудники. Например, ты. Сказал, что таких людей надо развивать, а не держать в тени. И спросил, почему ты до сих пор не старший менеджер.
Таня застыла с открытым ртом.
– Она чуть не взорвалась от злости, – добавила Лена. – Начала говорить, что Павел Андреевич многого не знает, что сотрудников надо ещё проверять. А когда он ушёл, сидела минут тридцать и смотрела в одну точку. Мы сразу поняли: теперь она видит в тебе угрозу. Решила, что ты хочешь её подсидеть. Что специально перед ним старалась.
– Я не старалась перед ним, – растерянно прошептала Таня. – Я просто работала. Клиент был непростой.
– Ей всё равно, – вздохнула Света. – Она же вечно подозревает всех. Ей кажется, что каждый мечтает занять её место. Особенно если человека хвалит руководство.
– И что мне теперь делать? – глухо спросила Таня.
– Не знаю, – честно призналась Света. – Она всегда выживает тех, кто может оказаться лучше неё. Боится.
Таня сидела, обхватив голову руками. В ушах стоял звон. Ипотека, мама, новая работа — а вдруг она не найдётся быстро? А вдруг придётся идти куда-нибудь за копейки? А если её уволят по статье, тогда и вовсе двери закроются.
Но где-то глубоко, сквозь страх и отчаяние, начало подниматься другое чувство. Злость. Спокойная, холодная злость на такую несправедливость.
После работы Таня брела по улице почти не глядя по сторонам. Февральский ветер швырял в лицо ледяную крупу, но она даже воротник не подняла. В голове было одновременно пусто и тесно от мыслей. Кредит. Мама. Слова Светы: «Она видит в тебе врага». Заявление Таня всё-таки написала — не захотела рисковать увольнением по статье. Теперь у неё оставались две недели, чтобы найти другое место.
Она даже не заметила, как оказалась у маленькой пиццерии на углу. Таня часто заходила сюда, когда всё валилось из рук. Сыр — горячий, тянущийся, расплавленный сыр — казался ей лучшим лекарством от отчаяния.
Она открыла дверь, и на неё сразу пахнуло теплом, свежим тестом и томатным соусом. В очереди перед ней было двое: парень в рабочей строительной одежде и… та самая старуха. Бездомная женщина, которая утром выпрашивала «на хлебушек» возле остановки. Та же замызганная куртка, тот же платок, съехавший на лоб, те же распухшие руки, сжимающие горсть монет. От неё действительно сильно пахло — кислой, тяжёлой, застарелой грязью и сыростью. Парень в робе демонстративно отступил в сторону и зажал нос.
Старуха стояла у кассы и тыкала согнутым пальцем в витрину:
– Мне бы вот ту маленькую, с грибочками… Или без грибов можно, если без грибов дешевле? А с колбаской сколько стоит? – голос у неё был хриплый, простуженный. – У меня вот сто двадцать рублей… – она высыпала мелочь на стойку, несколько монет упали на пол и покатились под ноги. – Ой, господи, извините…
Молодая кассирша, лет двадцати, с безупречным макияжем и откровенно брезгливым лицом, даже не собиралась трогать эти деньги.
– Женщина, самая маленькая пицца у нас стоит триста пятьдесят, – нагло соврала она, хотя кусок пиццы с грибами как раз стоил сто двадцать. – Вам не хватает. И вообще, может, выйдете? У нас люди здесь едят, а от вас… ну вы сами понимаете. – Она сморщила нос и помахала ладонью перед лицом, будто отгоняла запах.
– Так я с собой возьму! – залепетала старуха. – Я на улице поем, быстро, только продайте, милая, я три дня горячего не ела, всё сухари да вода…
– Я сейчас охрану позову, – отрезала кассирша и отвернулась к кассе, словно бездомной женщины перед ней уже не существовало.
Старуха ещё секунду постояла, потом дрожащими руками собрала с пола монеты, сунула их обратно в карман и, сгорбившись, пошла к двери. Проходя мимо Тани, она подняла глаза — мутные, выцветшие.