Таня смотрела ей вслед и чувствовала, как внутри закипает что-то странное. Она вдруг ясно поняла: перед ней человек, которого сегодня так же унизили, оттолкнули, сделали вид, что он недостоин находиться среди «нормальных». Почти как её саму сегодня в кабинете Елены Сергеевны.
– Девушка! – Таня шагнула к кассе, когда дверь за старухой закрылась.
Кассирша обернулась с заметным облегчением — наконец-то нормальный покупатель.
– Две пиццы, – сказала Таня. – Большую «Четыре сыра» и большую с колбасой.
– Одну сырную и одну с колбасой? – уточнила кассирша. – С вас тысяча сто двадцать.
Таня расплатилась картой, схватила коробки и почти выбежала на улицу.
Старуха стояла у остановки, прижавшись к стене, и согревала руки дыханием.
– Возьмите, – Таня протянула ей одну коробку. – С колбасой. Она ещё горячая.
Старуха посмотрела на пиццу, потом на Таню, потом снова на коробку. Глаза её наполнились слезами — не жалобными, не вымогающими, а тихими, настоящими, старческими.
– Господи, девонька, ты что же это? – голос у неё совсем осип. – Спасибо тебе…
– Возьмите, – повторила Таня. – Ешьте, пока не остыла.
Старуха взяла коробку осторожно, будто держала что-то хрупкое и драгоценное. Прижала её к груди, словно ребёнка.
– Спасибо, доченька, – прошептала она. – Спасибо. Дай тебе бог здоровья. Дай тебе бог…
Таня резко развернулась и пошла прочь, чувствуя, как к горлу снова подступает ком.
Дома она съела половину своей «Четыре сыра» и ещё долго сидела на кухне, глядя в тёмное окно. Впервые за этот ужасный день мысли начали складываться во что-то оформленное. Не в план — ещё нет. Но в смутное понимание: уходить просто так она не хочет. Не хочет, чтобы Елена Сергеевна снова победила. В конце концов, если её всё равно выталкивают, терять особенно нечего.
Утром Таня вышла из дома раньше обычного. Чёткого решения ещё не было, но в груди уже поселилось глухое, упрямое чувство: просто так она не сдастся. Пусть Елена Сергеевна со своей «статьёй» катится куда подальше. Что будет, то будет.
На остановке Таня замедлилась, глядя на подъезжающий автобус, и вдруг поняла, что не хочет бежать. Сегодня она уже не боялась опоздать. Сегодня она почти ничего не боялась. Почти.
– Доченька!
Таня обернулась. На лавочке у остановки сидела та самая старуха, закутанная в тот же грязный платок. Увидев Таню, она улыбнулась беззубым ртом. Рядом стояла знакомая коробка из пиццерии — пустая, но аккуратно сложенная.
– Доченька, подожди! – старуха заковыляла к ней, шаркая ногами. – Я тебя с семи утра тут поджидаю.
– Зачем? – удивилась Таня. – Вы же совсем замёрзнете. Холодно.
– А я привычная, – махнула рукой старуха. – Ты меня вчера, дочка, спасла. Я ту пиццу съела — будто снова живая стала. Третий день горячего во рту не было, сил уже не оставалось. А тут — словно оттаяла.
Она полезла куда-то за пазуху, долго возилась скрюченными пальцами и наконец достала маленькую бусину. Простую стеклянную бусинку — синюю, потёртую, нанизанную на грубую нитку.
– Возьми, – старуха протянула ей своё сокровище. – От дочки моей осталась. Она у меня… того… давно её нет. А бусинка вот осталась. Я её много лет берегла, на удачу. Но тебе сейчас нужнее. Ты добрая, я вижу. У тебя глаза хорошие. Пусть тебе счастье принесёт.
Таня растерянно смотрела на бусину. Отказаться — значит обидеть старуху до глубины души. Взять — значит принять что-то очень личное, почти священное.
– Спасибо, – тихо сказала она и взяла бусину. Спрятала её в карман пальто, ближе к сердцу. – А как вас зовут?
– Мария, – улыбнулась старуха. – А тебя?
– Таня.
– Иди, Таня, иди, – закивала Мария. – А бусинку носи. Она от беды уберегает. Я знаю.
Таня поспешила к подошедшему автобусу, а старушка осталась стоять и смотреть ей вслед — маленькая, сгорбленная, но с неожиданно гордой осанкой.
В офис Таня пришла ровно в девять. Включила компьютер и сделала вид, что полностью погружена в работу. Рука сама нашла бусину в кармане. «От беды уберегает», — сказала Мария. Что ж, посмотрим.
Зазвонил внутренний телефон. Таня сняла трубку, ожидая услышать ядовитый голос начальницы, но звонила секретарь:
– Татьяна, вас срочно вызывает Павел Андреевич. Третий этаж, приёмная.
Таня положила трубку и почувствовала, как сердце провалилось куда-то вниз. Она поднялась и на негнущихся ногах прошла мимо кабинета Елены Сергеевны. Та смотрела на неё из-за стеклянной двери с явным подозрением, но с места не двинулась.
На третьем этаже пахло кофе, и было непривычно тихо — без бесконечных звонков и переговоров. Секретарь, строгая женщина в очках, кивнула на дверь:
– Проходите, он вас ждёт.
Павел Андреевич совсем не походил на грозного начальника — скорее на уставшего преподавателя, который давно всё видел и уже почти ничему не удивляется.
– Присаживайтесь, Татьяна, – он указал на стул. – Хотел бы понять, почему вчера вы написали заявление на увольнение.
Таня молчала, сжимая бусину в кармане.