Таня снова опаздывала на работу, и, будто специально, всё вокруг складывалось против неё: лифт увезла соседка буквально за миг до того, как Таня выскочила из квартиры — ведь видела же, что она бежит, могла бы придержать двери! На остановке пожилая женщина попросила помочь перейти дорогу, и автобус уехал прямо перед носом. А уже почти у офиса какая-то бездомная старуха начала жалобно выпрашивать деньги «на хлебушек». Знает Таня этот «хлебушек» — явно на бутылку собирает! Она брезгливо махнула рукой, отстраняясь от старухи, и поспешила к работе.
– Потапова, девять шестнадцать уже! Ты вообще на часы смотришь? Где отчёт?
Об уходе с этой работы Таня мечтала давно, но позволить себе этого никак не могла. Ипотека, кредит за лечение зубов, помощь маме — всё это никуда не девалось. А зарплата здесь была приличной, выше, чем в других компаниях на аналогичных местах. Да и до дома ехать недалеко — тоже преимущество. Минус был один, зато огромный: начальница, которая будто терпеть не могла всех сотрудниц моложе тридцати пяти. Можно было бы подумать, что она старше всех на свете, но нет — самой Елене Сергеевне недавно исполнилось всего тридцать восемь. За спиной, в курилке, её называли «Лена-Серна», но в лицо, конечно, никто возмущаться не решался.
– Простите, я бабушку через дорогу переводила… А какой именно отчёт?
– То есть ты даже не знаешь, что с сегодняшнего дня у нас новая система отчётности? Я же всем письмо отправляла! – Елена Сергеевна стояла между рабочими столами, сложив руки на груди.
Таня только вошла и даже пальто снять не успела. Она быстро включила компьютер, открыла почту: письмо действительно пришло вчера, в 22:47.
– В это время я уже спала, – негромко произнесла она.
– Ах, она спала! – всплеснула руками начальница, обращаясь уже не к Тане, а ко всему офису. – Девочки, вы слышали? Клиенты могут звонить круглосуточно! Конкуренты не дремлют! А наши менеджеры, видите ли, спят! Сразу понятно, почему у одних продажи проседают, а у других – лучший результат за месяц.
Ничего другого Таня и не ожидала: «мотивационные» приёмы Елены Сергеевны давно перешли грань здравого смысла. Она могла внезапно выскочить из кабинета и заорать:
– Девочки, что за похоронные голоса? Засыпаем на рабочем месте? Говорим громче, улыбаемся во все тридцать два, я не собираюсь весь день смотреть на ваши кислые лица!
Раз в две недели начальницу накрывало приступом любви к порядку, и она заставляла сотрудниц передвигать столы и шкафы, объясняя это тем, что «энергетические потоки застоялись, поэтому продажи стоят». Офисный мастер на все руки дядя Вася в такие дни загадочным образом пропадал по её же поручению, и менеджерам самим приходилось двигать тяжёлые тумбы, портить ламинат и надрывать спины.
А главным средством психологического давления были «контрольные звонки». Елена Сергеевна любила без предупреждения подключаться к гарнитуре кого-нибудь из девочек и слушать разговор, тяжело дыша прямо в ухо. Стоило менеджеру запнуться или неправильно склонить слово, как начальница демонстративно фыркала или закатывала глаза.
– Возьми отчёт за прошлый месяц и ко мне в кабинет, – холодно распорядилась Елена Сергеевна.
Таня вздохнула, одёрнула блузку и пошла «на ковёр».
– Садись, – бросила начальница, сама же устроилась в своём дорогом кресле и принялась просматривать почту, что-то печатая, словно Тани в кабинете вообще не было.
Таня присела на край стула. Елена Сергеевна печатала ещё около минуты, нарочно заставляя её ждать. Потом наконец подняла взгляд, откинулась на спинку кресла и сложила руки на груди своим любимым жестом — будто выносила приговор.
– Потапова, я посмотрела твои показатели за последние шесть месяцев. – Она взяла со стола какие-то листы и лениво потрясла ими в воздухе. – Знаешь, что я там увидела? Середняк. Без провалов, но и без рывков. Ровно столько, чтобы тебя не выгнали, и ровно столько, чтобы премию ты не получила.
Таня уже открыла рот, чтобы напомнить, что в прошлом месяце перевыполнила план, но Елена Сергеевна остановила её движением руки:
– Я вот подумала: может, ты просто занимаешь не своё место? Может, тебе стоит поискать что-нибудь попроще? Там, где не нужно напрягаться. Где можно опаздывать, сколько душе угодно, и спокойно спать по ночам, вместо того чтобы читать рабочую почту в одиннадцать вечера.
– В каком смысле? – Таня почувствовала, как внутри всё холодеет. – Вы хотите меня уволить?
– Я предлагаю тебе выход, – с приторной улыбкой сказала Елена Сергеевна. – Напишешь заявление по собственному желанию. Отработаешь две недели, я дам нормальные рекомендации. Скажем, что ты сама решила уйти в свободное плавание. – Она театрально взмахнула рукой. – А если не напишешь… – голос начальницы стал жёстким, – я найду, за что зацепиться.
У Тани задрожали губы. Ей хотелось возразить, закричать, сказать хоть что-нибудь, но голос предательски сорвался. Елена Сергеевна уже снова смотрела в монитор, ясно показывая: разговор окончен.
Таня вышла из кабинета, будто ноги у неё стали ватными. Добралась до своего стола, села, уставилась в экран. Слёзы покатились сами. Она уткнулась лбом в ладони, пытаясь спрятать лицо, но плечи всё равно мелко вздрагивали. Пять лет работы, ни единого выговора! Ипотека, мама, злосчастный кредит за зубы, который она до сих пор платит… Что теперь делать?
– Тань, что случилось? – тихо спросила Света, сидевшая за соседним столом.
Таня подняла заплаканное лицо и вытерла щёки тыльной стороной ладони.
– Она меня увольняет. Сказала, или сама пишу заявление, или найдёт повод уволить по статье.
Света ахнула. Из-за соседнего стола выглянула Лена.
– За что? – шёпотом спросила она.
– Не знаю, – всхлипнула Таня. – Говорит, что я середнячок…
И тут Света замялась. Переглянулась с Леной. Та почти незаметно кивнула и подвинула стул ближе.
– Тань, – Света перешла на шёпот, – мы думали, ты уже поняла. Точнее, не знали, стоит ли говорить тебе, но теперь… В общем, дело не в тебе.
Таня перестала плакать и настороженно посмотрела на неё.
– Помнишь, неделю назад к нам заходил замдиректора, Павел Андреевич? – зашептала Лена, косясь на стеклянную дверь кабинета. – Ты тогда как раз сложные переговоры вела.
Таня нахмурилась.
– И что?
– А то, – Света наклонилась ближе. – После этого он зашёл к Елене Сергеевне и при всех сказал, что у неё в отделе есть сильные сотрудники. Например, ты. Сказал, что таких людей надо развивать, а не держать в тени. И спросил, почему ты до сих пор не старший менеджер.
Таня застыла с открытым ртом.
– Она чуть не взорвалась от злости, – добавила Лена. – Начала говорить, что Павел Андреевич многого не знает, что сотрудников надо ещё проверять. А когда он ушёл, сидела минут тридцать и смотрела в одну точку. Мы сразу поняли: теперь она видит в тебе угрозу. Решила, что ты хочешь её подсидеть. Что специально перед ним старалась.
– Я не старалась перед ним, – растерянно прошептала Таня. – Я просто работала. Клиент был непростой.
– Ей всё равно, – вздохнула Света. – Она же вечно подозревает всех. Ей кажется, что каждый мечтает занять её место. Особенно если человека хвалит руководство.
– И что мне теперь делать? – глухо спросила Таня.
– Не знаю, – честно призналась Света. – Она всегда выживает тех, кто может оказаться лучше неё. Боится.
Таня сидела, обхватив голову руками. В ушах стоял звон. Ипотека, мама, новая работа — а вдруг она не найдётся быстро? А вдруг придётся идти куда-нибудь за копейки? А если её уволят по статье, тогда и вовсе двери закроются.
Но где-то глубоко, сквозь страх и отчаяние, начало подниматься другое чувство. Злость. Спокойная, холодная злость на такую несправедливость.
После работы Таня брела по улице почти не глядя по сторонам. Февральский ветер швырял в лицо ледяную крупу, но она даже воротник не подняла. В голове было одновременно пусто и тесно от мыслей. Кредит. Мама. Слова Светы: «Она видит в тебе врага». Заявление Таня всё-таки написала — не захотела рисковать увольнением по статье. Теперь у неё оставались две недели, чтобы найти другое место.
Она даже не заметила, как оказалась у маленькой пиццерии на углу. Таня часто заходила сюда, когда всё валилось из рук. Сыр — горячий, тянущийся, расплавленный сыр — казался ей лучшим лекарством от отчаяния.
Она открыла дверь, и на неё сразу пахнуло теплом, свежим тестом и томатным соусом. В очереди перед ней было двое: парень в рабочей строительной одежде и… та самая старуха. Бездомная женщина, которая утром выпрашивала «на хлебушек» возле остановки. Та же замызганная куртка, тот же платок, съехавший на лоб, те же распухшие руки, сжимающие горсть монет. От неё действительно сильно пахло — кислой, тяжёлой, застарелой грязью и сыростью. Парень в робе демонстративно отступил в сторону и зажал нос.
Старуха стояла у кассы и тыкала согнутым пальцем в витрину:
– Мне бы вот ту маленькую, с грибочками… Или без грибов можно, если без грибов дешевле? А с колбаской сколько стоит? – голос у неё был хриплый, простуженный. – У меня вот сто двадцать рублей… – она высыпала мелочь на стойку, несколько монет упали на пол и покатились под ноги. – Ой, господи, извините…
Молодая кассирша, лет двадцати, с безупречным макияжем и откровенно брезгливым лицом, даже не собиралась трогать эти деньги.
– Женщина, самая маленькая пицца у нас стоит триста пятьдесят, – нагло соврала она, хотя кусок пиццы с грибами как раз стоил сто двадцать. – Вам не хватает. И вообще, может, выйдете? У нас люди здесь едят, а от вас… ну вы сами понимаете. – Она сморщила нос и помахала ладонью перед лицом, будто отгоняла запах.
– Так я с собой возьму! – залепетала старуха. – Я на улице поем, быстро, только продайте, милая, я три дня горячего не ела, всё сухари да вода…
– Я сейчас охрану позову, – отрезала кассирша и отвернулась к кассе, словно бездомной женщины перед ней уже не существовало.
Старуха ещё секунду постояла, потом дрожащими руками собрала с пола монеты, сунула их обратно в карман и, сгорбившись, пошла к двери. Проходя мимо Тани, она подняла глаза — мутные, выцветшие.
Таня смотрела ей вслед и чувствовала, как внутри закипает что-то странное. Она вдруг ясно поняла: перед ней человек, которого сегодня так же унизили, оттолкнули, сделали вид, что он недостоин находиться среди «нормальных». Почти как её саму сегодня в кабинете Елены Сергеевны.
– Девушка! – Таня шагнула к кассе, когда дверь за старухой закрылась.
Кассирша обернулась с заметным облегчением — наконец-то нормальный покупатель.
– Две пиццы, – сказала Таня. – Большую «Четыре сыра» и большую с колбасой.
– Одну сырную и одну с колбасой? – уточнила кассирша. – С вас тысяча сто двадцать.
Таня расплатилась картой, схватила коробки и почти выбежала на улицу.
Старуха стояла у остановки, прижавшись к стене, и согревала руки дыханием.
– Возьмите, – Таня протянула ей одну коробку. – С колбасой. Она ещё горячая.
Старуха посмотрела на пиццу, потом на Таню, потом снова на коробку. Глаза её наполнились слезами — не жалобными, не вымогающими, а тихими, настоящими, старческими.
– Господи, девонька, ты что же это? – голос у неё совсем осип. – Спасибо тебе…
– Возьмите, – повторила Таня. – Ешьте, пока не остыла.
Старуха взяла коробку осторожно, будто держала что-то хрупкое и драгоценное. Прижала её к груди, словно ребёнка.
– Спасибо, доченька, – прошептала она. – Спасибо. Дай тебе бог здоровья. Дай тебе бог…
Таня резко развернулась и пошла прочь, чувствуя, как к горлу снова подступает ком.
Дома она съела половину своей «Четыре сыра» и ещё долго сидела на кухне, глядя в тёмное окно. Впервые за этот ужасный день мысли начали складываться во что-то оформленное. Не в план — ещё нет. Но в смутное понимание: уходить просто так она не хочет. Не хочет, чтобы Елена Сергеевна снова победила. В конце концов, если её всё равно выталкивают, терять особенно нечего.
Утром Таня вышла из дома раньше обычного. Чёткого решения ещё не было, но в груди уже поселилось глухое, упрямое чувство: просто так она не сдастся. Пусть Елена Сергеевна со своей «статьёй» катится куда подальше. Что будет, то будет.
На остановке Таня замедлилась, глядя на подъезжающий автобус, и вдруг поняла, что не хочет бежать. Сегодня она уже не боялась опоздать. Сегодня она почти ничего не боялась. Почти.
– Доченька!
Таня обернулась. На лавочке у остановки сидела та самая старуха, закутанная в тот же грязный платок. Увидев Таню, она улыбнулась беззубым ртом. Рядом стояла знакомая коробка из пиццерии — пустая, но аккуратно сложенная.
– Доченька, подожди! – старуха заковыляла к ней, шаркая ногами. – Я тебя с семи утра тут поджидаю.
– Зачем? – удивилась Таня. – Вы же совсем замёрзнете. Холодно.
– А я привычная, – махнула рукой старуха. – Ты меня вчера, дочка, спасла. Я ту пиццу съела — будто снова живая стала. Третий день горячего во рту не было, сил уже не оставалось. А тут — словно оттаяла.
Она полезла куда-то за пазуху, долго возилась скрюченными пальцами и наконец достала маленькую бусину. Простую стеклянную бусинку — синюю, потёртую, нанизанную на грубую нитку.
– Возьми, – старуха протянула ей своё сокровище. – От дочки моей осталась. Она у меня… того… давно её нет. А бусинка вот осталась. Я её много лет берегла, на удачу. Но тебе сейчас нужнее. Ты добрая, я вижу. У тебя глаза хорошие. Пусть тебе счастье принесёт.
Таня растерянно смотрела на бусину. Отказаться — значит обидеть старуху до глубины души. Взять — значит принять что-то очень личное, почти священное.
– Спасибо, – тихо сказала она и взяла бусину. Спрятала её в карман пальто, ближе к сердцу. – А как вас зовут?
– Мария, – улыбнулась старуха. – А тебя?
– Таня.
– Иди, Таня, иди, – закивала Мария. – А бусинку носи. Она от беды уберегает. Я знаю.
Таня поспешила к подошедшему автобусу, а старушка осталась стоять и смотреть ей вслед — маленькая, сгорбленная, но с неожиданно гордой осанкой.
В офис Таня пришла ровно в девять. Включила компьютер и сделала вид, что полностью погружена в работу. Рука сама нашла бусину в кармане. «От беды уберегает», — сказала Мария. Что ж, посмотрим.
Зазвонил внутренний телефон. Таня сняла трубку, ожидая услышать ядовитый голос начальницы, но звонила секретарь:
– Татьяна, вас срочно вызывает Павел Андреевич. Третий этаж, приёмная.
Таня положила трубку и почувствовала, как сердце провалилось куда-то вниз. Она поднялась и на негнущихся ногах прошла мимо кабинета Елены Сергеевны. Та смотрела на неё из-за стеклянной двери с явным подозрением, но с места не двинулась.
На третьем этаже пахло кофе, и было непривычно тихо — без бесконечных звонков и переговоров. Секретарь, строгая женщина в очках, кивнула на дверь:
– Проходите, он вас ждёт.
Павел Андреевич совсем не походил на грозного начальника — скорее на уставшего преподавателя, который давно всё видел и уже почти ничему не удивляется.
– Присаживайтесь, Татьяна, – он указал на стул. – Хотел бы понять, почему вчера вы написали заявление на увольнение.
Таня молчала, сжимая бусину в кармане.
– Объясните мне, – Павел Андреевич посмотрел прямо на неё, – почему вы решили уйти? Я слышал ваш разговор с клиентом на прошлой неделе. Вы умеете работать. Вы умеете продавать. Так зачем вам увольняться?
Таня открыла рот и… не смогла сказать правду. Слова застряли в горле. Рассказать, что начальница её выживает? Что боится конкуренции? Что унижает, оскорбляет, заставляет таскать мебель и проверяет отчёты, которых уже никто не помнит? Это означало начать войну. Открытую и, скорее всего, безнадёжную. Елена Сергеевна останется, Таня уйдёт, а перед уходом её ещё и высмеют за жалобы.
– Зарплата маленькая, – выдохнула Таня первое, что пришло в голову.
Павел Андреевич усмехнулся. Не зло — скорее понимающе.
– Маленькая, значит? – он откинулся в кресле. – А какая зарплата убедила бы вас остаться?
Таня растерялась. Такого вопроса она не ждала.
– Ну… не знаю… Хотя бы процентов на двадцать больше, – выпалила она.
– Хорошо, – кивнул Павел Андреевич. – А если я предложу вам не просто повышение зарплаты, а новую должность?
Таня замерла.
– Я давно наблюдаю за вашим отделом, – продолжил он. – Продажи снижаются. Текучка огромная. Люди уходят, новенькие надолго не задерживаются. А Елена Сергеевна… – он сделал паузу. – Скажем так, у неё специфический стиль управления. Я не вмешиваюсь, пока план выполняется. Но сейчас у нас запускается новое направление — отдел по работе с ключевыми клиентами. Это ступень выше обычных продаж: статус выше, зарплата выше, отдельный кабинет. Нужен руководитель. Не человек со стороны, а свой, который понимает специфику и умеет разговаривать с людьми. Я предлагаю эту должность вам.
У Тани на секунду потемнело в глазах. Руководитель отдела? Она? Та самая, которую вчера почти вынудили уйти по собственному?
– Я… – голос дрогнул. – Я не справлюсь.
– Уверен, справитесь, – спокойно ответил Павел Андреевич. – Соглашайтесь. Второго такого предложения может не быть.
Таня сжала бусину в кармане. Ну что ж…
– Хорошо, – выдохнула она. – Я готова попробовать.
– Вот это другой разговор! – оживился он. – Тогда давайте обсудим детали…
Из кабинета Таня вышла на непослушных ногах. Павел Андреевич велел ей уже сегодня собрать вещи и переехать в новый кабинет, а сам пообещал запустить перевод через отдел кадров. Елену Сергеевну он сказал, что уведомит лично.
Когда Таня вернулась в отдел, там уже всё знали — это было понятно по лицам: у кого-то завистливым, у кого-то искренне восхищённым. Елена Сергеевна побледнела настолько, что стала почти одного цвета со своей любимой блузкой. Губы её беззвучно шевелились.
– Потапова, – прошипела она, – ты… ты…
– Елена Сергеевна, – Таня вдруг поняла, что больше не боится. – Я сейчас пойду в свой кабинет знакомиться с документами. Если появятся вопросы по взаимодействию отделов — обращайтесь, буду рада обсудить. А если вопросов нет — простите, у меня много работы.
Она повернулась и направилась к своему столу, чтобы собрать вещи. Переезжать в новый кабинет.
За спиной послышался звук, похожий на всхлип загнанного зверя. Елена Сергеевна стояла посреди отдела и смотрела, как рушится её маленькое королевство.