— Когда мы уже в санаторий сорвёмся? — продолжал Виталий, очевидно, прижимая к себе сватью. — Я ей сказал, что у меня командировка в Сызрань на две недели. На завод, оборудование настраивать. Поверила, дурочка. Даже чемодан мне начала собирать.
Сергей, наш зять, сидел, вцепившись пальцами в край стола. Скулы у него ходили ходуном, а взгляд метался от окна к плачущей жене.
— В Сызрань? — захихикала Жанна. Смех получился мерзкий, булькающий. — Забавно. Главное, чтобы денег взял. А то твоя Галька над каждой копейкой трясётся, жадина. На свадьбу детям пожалела, а сама небось заначку под матрасом держит.
— Да сниму я с её карты! — самодовольно фыркнул мой муж. — Я знаю, где она пин-код записала, в синем блокноте. Старая склерозница. Заберу всё подчистую, скажем потом — мошенники увели или банк заблокировал. Она в этих приложениях всё равно ничего не понимает.
Я медленно посмотрела на гостей.
Пётр Иванович уставился в потолок, будто внезапно заинтересовался люстрой. Тётка Нина мелко крестилась под столом.
Марина медленно опустила ладони на колени. Её браслет звякнул о край тарелки, и этот звук прозвучал почти как выстрел.
— А с квартирой что? — жадно спросила Жанна. — Ты же обещал всё устроить. Серёжке с Маринкой тесно в их двушке.
— Да оформлю я дачу на тебя фиктивно, не переживай. Скажу Гале, что продали, долги закрывали, будто я в аварию попал. Галька проглотит. Она у меня терпеливая. Хребет мягкий, гнётся куда надо.
«Терпеливая».
Это слово повисло в густом воздухе, как ядовитый дым.
Я посмотрела на свои руки. Они были спокойными. Совсем не дрожали.
Я терпела, когда он забыл забрать меня из роддома. Терпела его «затянувшиеся совещания», от которых потом пахло дешёвым коньяком. Терпела вечные упрёки, что я мало зарабатываю, пока сама тянула на себе дом, детей и весь быт.
Я была фундаментом. Несущей стеной, на которой держалась эта прогнившая постройка под названием «семья».
Но фундамент треснул. И сегодня вся конструкция должна была рухнуть.
Разговор на балконе сменился влажными, неприятными звуками поцелуев.
— Фу, — громко и отчётливо сказала Марина в полной тишине.
Она поднялась из-за стола. Слёзы текли по щекам, размазывая тушь, но взгляд был твёрдым, почти чужим. В нём вспыхнула та самая женская ярость, которая просыпается, когда задевают самое больное.
— Мама… — прошептала она, шагнув ко мне.
Я подняла ладонь, останавливая её. Не надо. Сейчас любые слова были лишними, они только испортили бы момент.
На балконе зашевелились. Видимо, осенняя прохлада пробралась под тонкое платье Жанны, или их запал начал угасать.
Ручка балконной двери дёрнулась.
Один раз. Второй.
Дверь не сдвинулась ни на миллиметр.
— Э? — послышалось невнятное мычание Виталия. — Галь? Открой! Что-то заклинило!
Он дёрнул сильнее, навалился плечом. Пластик жалобно скрипнул, но замок держался крепко.
Виталий прижался лицом к стеклу, расплющив нос, и заглянул в комнату. И именно в этот момент он увидел картину, достойную последней сцены старой трагедии.
Пятнадцать гостей сидели в мёртвом молчании и смотрели прямо на него. Никто не жевал. Никто не улыбался. Это был взгляд общего суда, уже вынесшего приговор без права на апелляцию.
Сергей смотрел на свою мать с таким отвращением и болью, что мне даже стало его жалко. Марина не отрывала глаз от отца. А я сидела во главе стола и спокойно, методично размешивала сахар в давно остывшем чае, не поднимая взгляда.
Виталий застыл. Его глаза расширились, когда до него дошло: они не просто видят. Они слышали всё.
Жанна, всё ещё ничего не понимая, выглянула из-за его плеча. Увидев лицо сына, она резко сжалась, будто постарела сразу на десять лет, и начала медленно сползать вниз по стене, пытаясь спрятаться за кадкой с фикусом.
Виталий забарабанил ладонью по стеклу:
— Галя! Галочка! Это шутка! Мы сценку к юбилею репетировали! Розыгрыш! Открой немедленно!
Я поднялась и подошла к окну. Но не к двери, чтобы выпустить их. Я подошла к той самой фрамуге.
Потянула раму на себя, открывая щель шире. Теперь между нами всё ещё оставалось стекло, зато слышно стало идеально.
— Виталик, — сказала я спокойно, почти деловым тоном, словно диктовала список продуктов. — Ключи от квартиры я сейчас выброшу тебе через форточку. Куртку тоже. А в свою «Сызрань» можешь отправляться прямо сейчас. Паспорт у тебя в кармане, я проверяла перед стиркой.
— Галина Петровна, — поднялся Сергей. Голос у него дрожал, но в нём была твёрдость. — Не утруждайтесь. Мама его заберёт. Мам! — крикнул он в сторону балкона, даже не глядя на женщину за стеклом. — Собирайся. Я отвезу тебя домой. И этого «тигра» прихвати, раз он тебе так дорог.
— Галя, ты всё не так поняла! — заорал Виталий, наконец осознав масштаб бедствия. — Это ошибка! Дай мне войти!
— Ошибкой было терпеть тебя тридцать лет, — ответила я и повернула ручку замка.
Дверь открылась. Виталий и Жанна буквально ввалились в комнату, красные то ли от холода, то ли от позора, который уже невозможно было смыть.