Алина хотела спросить, что женщина имеет в виду, но веки стали тяжёлыми, и она провалилась в глубокий, тяжёлый сон без сновидений.
Проснулась она оттого, что кто-то осторожно дотронулся до её лба. Алина открыла глаза и увидела молодую девушку примерно своего возраста: русые косы были уложены вокруг головы, а большие голубые глаза смотрели тревожно и внимательно. Незнакомка сидела на корточках рядом с лавкой, на которой лежала Алина, и словно боялась лишний раз пошевелиться.
— Ты живая? — шёпотом спросила она.
— Живая, — хрипло ответила Алина. — Где я?
— У нас. Меня Устинья зовут. Ты не бойся, никто тебя не тронет. Только скажи — кто ты такая?
Алина хотела ответить, но сил уже не осталось. Устинья вздохнула, положила ей на лоб прохладную тряпицу и тихо вышла. В бане снова стало спокойно, только в печи негромко потрескивали угли.
Дни потянулись один за другим. Алина лежала, приходила в себя, понемногу набиралась сил. Позже её перенесли из бани в дом Панкрата — тот самый, о котором говорил дед Никон. Снаружи дом казался ещё крепким, но внутри действительно гулял ветер. В углах пол прогнил, половицы жалобно скрипели под ногами. Но Алине постелили у печи на лавке, и ночью там было тепло.
Матрёна приносила ей еду — простую, но сытную: кашу, похлёбку, чёрный хлеб, иногда кусочек сала. Поили её горьким травяным настоем, от которого сначала кружилась голова, зато боль в теле становилась тише. Устинья заглядывала почти каждый день: приносила ягоды, сушёные травы или просто садилась рядом и молчала.
— Они сначала думали, что ты колдунья, — однажды призналась Устинья. — Из реки пришла, понимаешь? У нас такое редко бывает. Дед Никон хотел тебя прогнать, но Ермолай вступился. Сказал, что больного человека бросать грех. И баба Матрёна тоже за тебя слово сказала. Вот ты и осталась пока.
— А вы почему здесь живёте? — спросила Алина, когда смогла говорить почти нормально. — Такая глушь… Вас никто не ищет?
Устинья сразу насторожилась и покосилась на дверь.
— Мы староверы, — тихо сказала она. — Ушли от мира ещё тогда, когда начались гонения. Живём по старым обычаям, по старым книгам. Нам нельзя в города, нельзя с мирскими знаться. А ты появилась — и теперь старики не знают, как с тобой быть.
Алина смотрела на неё, не веря услышанному. О староверах она читала в учебниках, но встретить их вот так, наяву, в глухой деревне… Это казалось невозможным.
— Мне нужно попасть в город, — сказала Алина. — Я должна дать знать, что жива. Родители, подруга… Они ведь не знают, где я. Наверное, думают, что я погибла.
Устинья покачала головой:
— Нельзя. Если ты уйдёшь в город, старейшины решат, что ты нас выдашь. Никон уже говорил: пусть поправится, а потом решим, что с ней делать.
Алине стало холодно. Она вспомнила старые страшные истории о людях, которые попадали в глухие деревни и уже не могли оттуда выбраться. Неужели теперь это случилось с ней?
— Я никого не выдам, — твёрдо сказала она. — Мне только нужно, чтобы родители узнали: я жива.
Устинья грустно вздохнула и положила руку ей на плечо.
— Я поговорю с Ермолаем. Он тебя понимает. Он… не такой, как остальные. Он тоже считает, что нельзя держать человека против его воли. Но он один против всей деревни не пойдёт.
Она ушла, оставив Алину наедине с тревожными мыслями. Девушка лежала и смотрела в потолок, где трещины складывались в странные узоры. Ей всё ещё казалось, будто она спит, будто это продолжение того кошмара, в который она попала после аварии. Но боль в колене, которая отзывалась каждый раз, когда она пыталась встать, доказывала: всё настоящее.
Через три дня, когда Алина уже могла сидеть на лавке, прислонившись к стене, дверь открылась, и в дом вошёл Ермолай. Он был хмур, в руках держал какой-то свёрток.
— Одевайся, — коротко сказал он. — Пойдём.
— Куда? — насторожилась Алина.
— К деду Никону. Будут решать, что с тобой делать.
Сердце у Алины болезненно сжалось. Она с трудом надела одежду, которую дала ей Матрёна, — просторную, чужую, неудобную — и вышла наружу. На улице было свежо, солнце уже клонилось к закату, окрашивая деревню золотом. Возле большого дома в центре села собрались люди. Все смотрели на Алину: кто с любопытством, кто с жалостью, кто с явным осуждением.
Старец Никон стоял на крыльце, опираясь на посох. Рядом с ним находились ещё несколько седых стариков, таких же суровых и важных. Ермолай подвёл Алину к ним и остановился.
— Говори, — велел Никон. — Кто ты, откуда и зачем пришла к нам?
Алина заставила себя выпрямиться, хотя ноги дрожали.
— Меня зовут Алина. Я из Омска. Училась на акушерку. Автобус, в котором я ехала, попал в аварию и упал в реку. Я не помню, как оказалась здесь. Я не хочу вам зла. Я хочу только домой, к родителям. Они, наверное, меня ищут. Они думают, что я умерла.
— А если отпустим, пойдёшь в город и расскажешь про нас? — спросил один из стариков с густыми нависшими бровями. — Придут власти, начнут допрашивать, общину разгонят. Такое уже бывало.