Виталик дёрнул сильнее. Ольга, не удержавшись на ватных ногах, качнулась, но мешок не выпустила. В эту секунду она ненавидела его так сильно, что готова была вцепиться зубами ему в руку.
— Убирайся! — выдохнула она ему прямо в лицо, обдавая жаром дыхания. — Вместе со своим хламом! К маме! На грядки! В ад! Куда угодно!
Она толкнула его в грудь. Слабо, конечно, но от неожиданности Виталик сделал шаг назад. Он смотрел на неё, на порванный мешок, на разбросанные по полу вещи, и в его глазах наконец начало появляться понимание. Не того, что он виноват. Нет. А того, что бунт на корабле зашёл слишком далеко.
— Ах, вот как ты заговорила… — протянул он зловеще, сузив глаза. — Выгоняешь, значит? Я к ней со всей душой, я её воспитываю, к труду приучаю, а она… Ну ладно. Хорошо! Я сейчас эти мешки заберу, только не на помойку, а в машину! И не вздумай думать, что ты меня выгонишь. Я здесь прописан… то есть не прописан, но живу! У меня права есть!
Он наклонился, чтобы поднять выпавшую катушку.
Ольга поняла, что времени на разговоры больше нет. Если он сейчас начнёт качать права, если останется хотя бы на минуту — она проиграет. Она просто рухнет без сил, а он снова победит. Снова продавит, унизит, заставит её чувствовать себя ничтожеством.
Она схватила первый, самый тяжёлый мешок за узел и поволокла к балконной двери. Пластик шуршал по ламинату, как погребальная ткань.
— Ты куда его потащила? — Виталик выпрямился, держа катушку в руке, словно гранату. — Оля, стой!
Ольга его не слушала. Она распахнула дверь на балкон. Холодный осенний ветер ворвался в душную спальню, взметнув шторы. Ей стало невыносимо холодно, но она знала: остался последний рывок.
— Отойди, — сказала она тихо, но настолько твёрдо, что Виталик на секунду застыл.
Она вытащила первый мешок на балкон. Второй лежал у порога. Виталик бросился было к ней, чтобы преградить дорогу, но Ольга, собрав последние силы, подтолкнула второй пакет ногой, и он, скользнув через порог, выкатился на бетонный пол балкона.
— Ты не посмеешь, — прошипел Виталик, наконец поняв, что она задумала. Он стоял в проёме балконной двери, опасаясь выйти на холод в одной рубашке, но ещё сильнее боясь за своё имущество. — Там грязь! Там лужи! Оля, прекрати истерику!
Ольга стояла у перил. Её трясло. Ветер трепал тонкую пижаму, волосы лезли в лицо. Внизу, под балконом второго этажа, раскинулся грязный, размытый дождями палисадник, где соседка баба Нюра постоянно пыталась выращивать какие-то кустики. Сейчас там была просто чёрная вязкая жижа.
Она посмотрела на мужа. В её глазах не осталось ни страха, ни любви. Только усталость и пустота.
— Твоя мама ждёт, Виталик, — сказала она. — И урожай ждать не будет.
Она схватила первый мешок за дно и перевалила его через перила.
Глухой, мокрый удар полиэтилена о размякшую землю прозвучал как выстрел стартового пистолета. Мешок перелетел через перила и приземлился прямо в центр соседской клумбы, превращённой после ночного ливня в грязное месиво. Пакет не выдержал удара. Чёрный бок разошёлся, и наружу, прямо в осеннюю слякоть, вывалились джинсы, рубашки и тот самый “выходной” пиджак, который Виталик берёг как святыню.
Виталик застыл. Он смотрел вниз через плечо жены, и его лицо на глазах меняло цвет — от багрового бешенства до мертвенной бледности. Он увидел, как любимая белая футболка медленно впитывает чёрную грязь.
— Ты… ты что сделала? — прошептал он, и в его голосе впервые прозвучал настоящий животный ужас. — Там же грязь! Там всё испортится!
Ольга не ответила. Она уже тащила второй мешок. Тот самый, со спиннингом и гаджетами. В её движениях больше не было сомнений — только механическая, безжалостная решимость. Лихорадка словно выжгла все предохранители, оставив одну-единственную программу: “очистить территорию”.
— Стой! — заорал Виталик, опомнившись. Он попытался схватить её за руку, но опоздал на долю секунды.
Второй мешок описал дугу и полетел вслед за первым. Снизу раздался мерзкий хруст — это дорогой графит ударился о бетонный бордюр и сломался. Звук разбившегося пластика — планшета или катушки, уже неважно — поставил жирную точку.
Виталик взвыл. Это был не человеческий крик, а вой раненого зверя, у которого отобрали добычу.
— Сволочь! Тварь! Я тебя убью! — он заметался по балкону, не понимая, за что хвататься: то ли бить жену, то ли спасать имущество. — Мой спиннинг! Мои вещи!
— Спасай, — равнодушно сказала Ольга, тяжело опираясь на перила. Её трясло, перед глазами плавали чёрные точки, но она держалась. — Пока бомжи не забрали. Или собаки не пометили. Времени мало, Виталик.
Она наклонилась, подняла с пола его ботинки, которые он опрометчиво снял в коридоре, собираясь переобуться в резиновые сапоги, и швырнула их вниз. Один ботинок попал прямо в лужу, подняв фонтан грязных брызг. Следом полетела куртка.
Виталик смотрел на всё это, выпучив глаза. Жадность и страх за своё барахло пересилили желание устроить расправу прямо сейчас. Он понимал: каждая секунда промедления стоит ему денег. Дождь снова начал накрапывать, и это стало решающим аргументом.