Она смотрела на мужа и видела перед собой не близкого человека, а озлобленного, закомплексованного надзирателя. Ему и правда было всё равно. Если бы она сейчас начала кашлять кровью, он, наверное, просто протянул бы ей салфетку и велел не пачкать сиденье в машине. Картошка была важнее. Мамин приказ был важнее. Его желание выглядеть “хорошим сыном” было важнее её здоровья, её состояния, её жизни.
— Виталь, а если я там упаду? — спросила она, глядя ему прямо в глаза. — Если сердце не выдержит? У меня тахикардия, пульс больше ста двадцати.
Виталик только криво усмехнулся, застёгивая куртку.
— Не помрёшь. Лопата — лучший тренажёр для сердца. Хватит ныть. Время пошло.
Он демонстративно взглянул на часы, развернулся и вышел из спальни, громко топая. С кухни послышался звон посуды — видимо, он решил перекусить перед дорогой, пока его “ленивая жена” наконец-то собирается.
Ольга осталась одна. Она смотрела на серый прямоугольник окна, на джинсы, брошенные поверх одеяла, на свои дрожащие руки. Где-то глубоко внутри, под слоями жара, слабости и боли, начала подниматься тёмная, вязкая волна. Это была ярость. Не визгливая, не истеричная злость, а тяжёлая, молчаливая ненависть загнанного зверя, который понял, что больше отступать некуда.
Пять минут прошли. Ольга поняла это не по часам — время для неё расплылось в горячую, тягучую массу, — а по звуку шагов. Виталик возвращался. Он шёл по коридору быстро, жёстко отбивая шаги, словно конвоир за заключённым. Дверь распахнулась так резко, что ручка ударила по стене, наверняка оставив на обоях новую вмятину.
Ольга так и не сдвинулась с места. Она лежала, свернувшись калачиком, пытаясь удержать остатки тепла под двумя одеялами. Её трясло так сильно, что кровать мелко подрагивала.
— Ну? — Виталик остановился в дверях, уперев руки в бока. — Я смотрю, всё там же. Ты серьёзно решила меня вывести? Думаешь, я шучу?
Он шагнул в комнату, и вместе с ним вошёл запах жареной колбасы и крепкого дешёвого кофе. Обычно домашний, сейчас этот запах вызвал у Ольги приступ дурноты. Желудок болезненно сжался.
— Виталь, я тоже не шучу, — прошептала она, не открывая глаз. — Мне нужен врач. Или хотя бы тишина. Пожалуйста…
— Тишина ей нужна! — передразнил он тонким, неприятным голосом. — А моей матери помощь не нужна? А картошке тишина нужна, чтобы она в земле сгнила? Ты эгоистка, Оля. Настоящая, махровая эгоистка. Только о себе и думаешь. “Ой, мне плохо, ой, я умираю”. Тьфу!
Он подошёл вплотную к кровати. Ольга почувствовала его тяжёлое, давящее присутствие.
— Вставай! — рявкнул он прямо над ухом.
И, не дождавшись ответа, резко схватил край одеяла и изо всей силы дёрнул на себя.
Холодный воздух комнаты ударил по её раскалённому, влажному от пота телу, как ледяная плеть. Ольга судорожно вскрикнула, инстинктивно пытаясь удержать одеяло, но слабые, непослушные пальцы схватили пустоту. Одеяло комом улетело в угол.
Ольга осталась лежать в тонкой пижаме, сжавшись, обхватив колени руками. Её зубы застучали так громко, что этот звук будто заполнил всю спальню.
— Вот так-то лучше, — удовлетворённо кивнул Виталик. — Может, хоть проветришься. А то устроила тут теплицу.
Он начал бросать в неё одежду. Свитер упал на голову, шерстяные носки ударили в живот.
— Одевайся! Быстро! Посмотрите на неё, разлеглась! Моя мать с давлением сто восемьдесят на грядках стоит и не ноет! Таблетку под язык — и пошла! А тут молодая кобыла с температуркой развалилась. Не стыдно? Перед людьми не стыдно?
Ольга медленно подняла голову. В глазах двоилось, лицо мужа расплывалось красным пятном, но его слова долетали отчётливо. Каждое — как пощёчина.
— Кобыла… — едва слышно повторила она сухими губами.
— Да, кобыла! — Виталик вошёл во вкус. Он чувствовал власть, чувствовал безнаказанность. — Здоровая, ленивая баба! Я тебя кормлю, я тебя содержу, а ты даже элементарной благодарности показать не можешь!
Внутри Ольги что-то щёлкнуло. Какой-то невидимый переключатель, который до этого стоял в положении “терпеть и любить”, с сухим треском перешёл в режим “стереть из жизни”.
“Кормит? — пронеслось в её горячечном сознании. — Он? Содержит? В моей квартире? На мою зарплату, которая вдвое больше его? На моей машине, которую он давно считает своей?”
Болезнь никуда не исчезла. Голова всё так же раскалывалась, тело ломило, суставы будто выкручивали невидимыми клещами. Но сквозь эту пелену немощи проступила чистая, ледяная ярость. Она была холоднее воздуха, который сейчас обжигал её кожу.
И вдруг Ольга поняла: она больше не любит этого человека. Не просто обижена. Не просто злится. Нет. Чувство выгорело дотла от его презрения. Перед ней стоял чужой, неприятный мужчина, который считал её своей вещью, рабочим инструментом, приложением к лопате.
Ольга перестала дрожать. Вернее, дрожь стала другой. Это был уже не озноб, а напряжение сжатой пружины, готовой распрямиться.
Она медленно, опираясь ладонью о матрас, села. Комната качнулась, пол словно ушёл из-под ног, но она удержалась.