— Ты что, совсем не слышишь? Я уже третий раз говорю: поднимайся!
Голос Виталика не просто раздавался в спальне — он будто вкручивался в воспалённую голову Ольги тупым, ржавым буром. Каждое его слово болезненно било по вискам, а тонкая полоска света, пробившаяся между тяжёлыми шторами, казалась ослепительной, почти режущей глаза. Ольга попыталась сглотнуть, но горло было таким, словно его изнутри выстелили осколками стекла и сухим песком. Она с огромным трудом приоткрыла глаза.
Виталик уже стоял у кровати полностью собранный. На нём были старые камуфляжные штаны, растянутые на коленях, которые он надевал только для поездок в «родовое гнездо» — на дачу к своей матери, и фланелевая рубашка в крупную клетку, от которой пахло залежавшимися вещами из антресолей. Вид у него был бодрый, злой и решительный, как у командира перед решающим наступлением на колорадских жуков.
— Виталь… — хрипло выдавила Ольга, и собственный голос показался ей чужим, сиплым, будто каркающим. — Мне очень плохо. Я вся горю. Градусник… посмотри…
Она едва заметно кивнула в сторону тумбочки, где лежал электронный термометр, который, казалось, пропищал уже целую вечность назад.
Виталик даже не повернул голову к прибору. Он раздражённо повёл плечом, поправляя лямку рюкзака, который уже успел накинуть на себя.
— Мне наплевать, что у тебя температура тридцать девять! Мама сказала, что картошку надо копать именно сегодня, значит, поднялась, выпила таблетку и поехала. Или я тебе такую сладкую жизнь устрою, что потом жалеть будешь!
Ольга зажмурилась. Ей казалось, что кровать под ней медленно кружится, будто карусель, у которой отказали тормоза. Озноб колотил так сильно, что зубы выбивали мелкую дробь, хотя на ней лежали два шерстяных одеяла.
— Ты меня вообще слышишь? — почти шёпотом спросила она, не открывая глаз. — Я встать не могу. Ноги ватные. Меня мутит. Какая картошка, Виталь? Там же дождь обещали…
— Вот именно! — взорвался он так, что Ольга невольно сжалась. — Дождь обещали! Поэтому и надо успеть до дождя! Ты головой думать можешь или у тебя там всё от температуры расплавилось? Если сейчас не выкопаем, всё сгниёт к чертовой матери. Ты хочешь, чтобы моя мать зимой голодная сидела? Чтобы она на свою пенсию картошку в «Пятёрочке» брала, эту химозу?
Он начал мерить комнату шагами — три туда, три обратно. Пол под его тяжёлыми ботинками глухо отдавал, и каждая вибрация больно стучала в Ольгин затылок.
— Виталик, у нас есть деньги, — попыталась она достучаться до остатков его здравого смысла. — Мы можем купить ей хоть мешок, хоть тонну нормальной фермерской картошки. Самой хорошей. Я дам деньги, только дай мне отлежаться. Оставь меня в покое.
Виталик резко остановился и навис над кроватью. Его лицо налилось краснотой, на лбу выступила напряжённая вена. Он терпеть не мог, когда Ольга даже косвенно напоминала, что зарабатывает больше. Это была его больная точка, и сейчас она, сама того не желая, наступила на неё всем весом.
— Не суй мне свои подачки! — рявкнул он, разбрызгивая слюну. — Тут не в деньгах дело, а в уважении! Человек всё лето пахал, растил, поливал, жуков собирал! А ты лежишь тут, как принцесса, и нос воротишь? «Купим»! Работать надо, Оля, работать! А не греть задницу под одеялом, пока другие спины гнут.
Он подошёл к окну и резко дёрнул штору. Серый, промозглый осенний свет залил комнату, не добавив ни тепла, ни уюта. За окном ветер гнул голые ветви тополя, а небо висело низкое, свинцовое, будто готовое в любую минуту разразиться ледяным дождём. Идеальная погода для того, чтобы заработать воспаление лёгких, но никак не для дачных подвигов с лопатой.
— Поднимайся, я сказал! — Виталик вернулся к кровати и пнул её ножку. — Хватит спектакль устраивать. Знаю я твой грипп. Вчера вечером нормально сидела, сериал смотрела, смеялась. А как работать надо — сразу “ой, умираю”. Выпила порошок, закинула аспирин — и вперёд. На воздухе всё пройдёт. Пропотеешь с лопатой — как рукой снимет.
Ольга попыталась приподняться. Голова казалась чугунной, наполненной свинцом. Комната поплыла сначала в одну сторону, потом в другую. Тошнота подступила почти к горлу. Она обхватила голову руками, пытаясь удержать её на плечах.
— Я не притворяюсь, — тихо сказала она. — Если не веришь, потрогай лоб.
— Больше мне заняться нечем, твою заразу цеплять, — брезгливо бросил Виталик, отступив на шаг. — На мне ответственность. Я, в отличие от некоторых, мать подвести не могу. У меня, Оля, совесть имеется.
Он схватил со стула джинсы, которые Ольга накануне вечером, ещё чувствуя себя терпимо, отложила для стирки, и швырнул их ей прямо в лицо. Жёсткая ткань с металлической пуговицей больно ударила по щеке.
— Одевайся. Даю пять минут. Если через пять минут ты не будешь стоять в коридоре собранная, я сам тебя одену. И уж поверь, нежничать не стану.
Ольга медленно убрала джинсы с лица. Щека горела от удара, но эта физическая боль была ничтожной по сравнению с холодом, который разлился у неё внутри. Это был уже не озноб от высокой температуры. Это было осознание. Жуткое, ясное, кристально чистое понимание того, с кем она живёт.
Она смотрела на мужа и видела перед собой не близкого человека, а озлобленного, закомплексованного надзирателя. Ему и правда было всё равно. Если бы она сейчас начала кашлять кровью, он, наверное, просто протянул бы ей салфетку и велел не пачкать сиденье в машине. Картошка была важнее. Мамин приказ был важнее. Его желание выглядеть “хорошим сыном” было важнее её здоровья, её состояния, её жизни.
— Виталь, а если я там упаду? — спросила она, глядя ему прямо в глаза. — Если сердце не выдержит? У меня тахикардия, пульс больше ста двадцати.
Виталик только криво усмехнулся, застёгивая куртку.
— Не помрёшь. Лопата — лучший тренажёр для сердца. Хватит ныть. Время пошло.
Он демонстративно взглянул на часы, развернулся и вышел из спальни, громко топая. С кухни послышался звон посуды — видимо, он решил перекусить перед дорогой, пока его “ленивая жена” наконец-то собирается.
Ольга осталась одна. Она смотрела на серый прямоугольник окна, на джинсы, брошенные поверх одеяла, на свои дрожащие руки. Где-то глубоко внутри, под слоями жара, слабости и боли, начала подниматься тёмная, вязкая волна. Это была ярость. Не визгливая, не истеричная злость, а тяжёлая, молчаливая ненависть загнанного зверя, который понял, что больше отступать некуда.
Пять минут прошли. Ольга поняла это не по часам — время для неё расплылось в горячую, тягучую массу, — а по звуку шагов. Виталик возвращался. Он шёл по коридору быстро, жёстко отбивая шаги, словно конвоир за заключённым. Дверь распахнулась так резко, что ручка ударила по стене, наверняка оставив на обоях новую вмятину.
Ольга так и не сдвинулась с места. Она лежала, свернувшись калачиком, пытаясь удержать остатки тепла под двумя одеялами. Её трясло так сильно, что кровать мелко подрагивала.
— Ну? — Виталик остановился в дверях, уперев руки в бока. — Я смотрю, всё там же. Ты серьёзно решила меня вывести? Думаешь, я шучу?
Он шагнул в комнату, и вместе с ним вошёл запах жареной колбасы и крепкого дешёвого кофе. Обычно домашний, сейчас этот запах вызвал у Ольги приступ дурноты. Желудок болезненно сжался.
— Виталь, я тоже не шучу, — прошептала она, не открывая глаз. — Мне нужен врач. Или хотя бы тишина. Пожалуйста…
— Тишина ей нужна! — передразнил он тонким, неприятным голосом. — А моей матери помощь не нужна? А картошке тишина нужна, чтобы она в земле сгнила? Ты эгоистка, Оля. Настоящая, махровая эгоистка. Только о себе и думаешь. “Ой, мне плохо, ой, я умираю”. Тьфу!
Он подошёл вплотную к кровати. Ольга почувствовала его тяжёлое, давящее присутствие.
— Вставай! — рявкнул он прямо над ухом.
И, не дождавшись ответа, резко схватил край одеяла и изо всей силы дёрнул на себя.
Холодный воздух комнаты ударил по её раскалённому, влажному от пота телу, как ледяная плеть. Ольга судорожно вскрикнула, инстинктивно пытаясь удержать одеяло, но слабые, непослушные пальцы схватили пустоту. Одеяло комом улетело в угол.
Ольга осталась лежать в тонкой пижаме, сжавшись, обхватив колени руками. Её зубы застучали так громко, что этот звук будто заполнил всю спальню.
— Вот так-то лучше, — удовлетворённо кивнул Виталик. — Может, хоть проветришься. А то устроила тут теплицу.
Он начал бросать в неё одежду. Свитер упал на голову, шерстяные носки ударили в живот.
— Одевайся! Быстро! Посмотрите на неё, разлеглась! Моя мать с давлением сто восемьдесят на грядках стоит и не ноет! Таблетку под язык — и пошла! А тут молодая кобыла с температуркой развалилась. Не стыдно? Перед людьми не стыдно?
Ольга медленно подняла голову. В глазах двоилось, лицо мужа расплывалось красным пятном, но его слова долетали отчётливо. Каждое — как пощёчина.
— Кобыла… — едва слышно повторила она сухими губами.
— Да, кобыла! — Виталик вошёл во вкус. Он чувствовал власть, чувствовал безнаказанность. — Здоровая, ленивая баба! Я тебя кормлю, я тебя содержу, а ты даже элементарной благодарности показать не можешь!
Внутри Ольги что-то щёлкнуло. Какой-то невидимый переключатель, который до этого стоял в положении “терпеть и любить”, с сухим треском перешёл в режим “стереть из жизни”.
“Кормит? — пронеслось в её горячечном сознании. — Он? Содержит? В моей квартире? На мою зарплату, которая вдвое больше его? На моей машине, которую он давно считает своей?”
Болезнь никуда не исчезла. Голова всё так же раскалывалась, тело ломило, суставы будто выкручивали невидимыми клещами. Но сквозь эту пелену немощи проступила чистая, ледяная ярость. Она была холоднее воздуха, который сейчас обжигал её кожу.
И вдруг Ольга поняла: она больше не любит этого человека. Не просто обижена. Не просто злится. Нет. Чувство выгорело дотла от его презрения. Перед ней стоял чужой, неприятный мужчина, который считал её своей вещью, рабочим инструментом, приложением к лопате.
Ольга перестала дрожать. Вернее, дрожь стала другой. Это был уже не озноб, а напряжение сжатой пружины, готовой распрямиться.
Она медленно, опираясь ладонью о матрас, села. Комната качнулась, пол словно ушёл из-под ног, но она удержалась.
— Вот, давно бы так, — усмехнулся Виталик, увидев, что она поднялась. — Волшебный пинок работает. Сразу силы появились, да?
Он самодовольно ухмыльнулся, уверенный в своей победе. В его картине мира он только что проявил “мужской характер” и поставил зарвавшуюся женщину на место.
— Давай, шевелись, — приказал он, направляясь к выходу. — Я пока машину прогрею и мешки в багажник закину. Чтобы через десять минут была внизу. И без фокусов мне. Улыбку нацепила — и к маме.
Он вышел, насвистывая какую-то глупую мелодию. Ольга слышала, как в прихожей он гремит ключами, как хлопнула входная дверь.
Она осталась стоять посреди спальни, покачиваясь, как сухая травинка на ветру. Свитер валялся на полу. Джинсы лежали рядом. Она переступила через них.
— Мешки… — прошептала она в пустую комнату. — Хочешь мешки, Виталик? Будут тебе мешки.
Она пошла не к стулу с одеждой, а к комоду, где в нижнем ящике лежали хозяйственные принадлежности. Двигалась медленно, заторможенно, почти как зомби, но цель была предельно ясной. Она достала упаковку больших плотных мешков для строительного мусора. Чёрный полиэтилен зашуршал в тишине спальни зловеще и окончательно.
Ольга разорвала бумажную упаковку. В глазах темнело, сердце билось где-то в горле, словно собиралось выскочить, но она заставила себя сделать шаг. Потом ещё один. К шкафу. К той половине, где висели его любимые рубашки, его “парадные” костюмы, где лежали бесконечные футболки.
Её рука потянулась к вешалкам. Пальцы, ещё минуту назад слабые и дрожащие, сжались так крепко, что костяшки побелели. Сбор урожая начинался. Только выкапывать она собиралась не картошку, а этот сорняк из собственной жизни.
Первый мешок наполнился неожиданно быстро. Ольга работала как сломанный, но всё ещё исправно выполняющий задачу механизм: рывок — и стопка аккуратно сложенных футболок летит в чёрную пасть пакета. Рывок — и туда же отправляются носки, свернутые тугими комками, вперемешку с бельём. Она ничего не сортировала. Чистое, грязное, летнее, зимнее — всё это теперь было просто массой вещей, принадлежащих человеку, который только что окончательно умер в её сердце.
Голова кружилась так сильно, что Ольге приходилось одной рукой держаться за полку шкафа, чтобы не рухнуть. Пот тёк по спине, пижама липла к телу, но этот жар казался почти очищающим — он сжигал последние сомнения.
Она выгребала всё подряд. Свитера, которые сама дарила ему на праздники. Джинсы, которые они выбирали вместе часами в торговых центрах, пока он ныл, что всё дорого, неудобно и “нормального ничего нет”. Теперь всё это летело в мусорный пакет, теряя прежний смысл и ценность.
— Оля! Ну сколько можно?! — донёсся из прихожей голос Виталика, полный раздражения и нетерпения. — Я уже устал ждать! Машина работает, бензин жрёт!
Ольга не ответила. Она схватила второй пакет, резко встряхнула его, наполняя воздухом, и подошла к полке со “святынями”. Там лежали его гаджеты, зарядки, документы и главное — коробка с рыболовными снастями, его гордость, к которой ей запрещалось прикасаться едва ли не под страхом смертной казни.
С коробкой пришлось повозиться — она была тяжёлой, с острыми углами. Ольга просто перевернула её над пакетом. Дорогие воблеры, блёсны, катушки с леской посыпались внутрь с весёлым пластиковым стуком, перемешиваясь с проводами и старым планшетом.
В коридоре послышались тяжёлые шаги. Виталик не выдержал. Он ворвался в спальню, уже открыв рот, чтобы выдать очередную тираду о дисциплине и уважении к старшим, но замер на пороге.
Картина, которую он увидел, никак не вписывалась в привычную ему схему мира. Вместо одетой в рабочую одежду жены перед ним стояла взъерошенная, мокрая от пота фурия, которая запихивала его любимый, купленный за огромные деньги спиннинг в мусорный мешок, ломая хрупкий графитовый кончик.
— Ты… ты что делаешь? — Виталик растерялся настолько, что голос у него сел. — Ты совсем с ума сошла от температуры? Зачем спиннинг?! Мы картошку копать едем, а не на рыбалку!
Он всё ещё не понимал. Его мозг, привыкший вращаться только вокруг собственных желаний, отказывался принимать реальность. Он решил, что она в бреду собирает вещи для поездки.
— Это не для поездки, Виталик, — хрипло сказала Ольга. Она завязала второй мешок, затянув узел так сильно, что побелели пальцы. — Это для полёта.
— Какого ещё полёта? Что ты несёшь? — он шагнул к ней, и лицо его исказилось злостью. — А ну поставь! Ты сломаешь! Это “Шимано”, дура! Оно стоит как твоя почка!
Он рванулся вперёд, пытаясь выхватить пакет. Ольга, неожиданно даже для себя, с визгом, похожим скорее на рык загнанной кошки, дёрнула мешок на себя. Адреналин ударил в кровь и на время заглушил слабость.
— Не трогай! — закричала она так, что у Виталика глаза расширились. — Не смей прикасаться!
— Ты больная! — заорал он в ответ, хватаясь за край пакета. Раздался треск — полиэтилен не выдержал и порвался. Из дыры выпал зарядный блок и покатился по полу. — Ты реально ненормальная! Я сейчас скорую вызову, пусть тебя в психушку забирают! Отдай вещи!
Виталик дёрнул сильнее. Ольга, не удержавшись на ватных ногах, качнулась, но мешок не выпустила. В эту секунду она ненавидела его так сильно, что готова была вцепиться зубами ему в руку.
— Убирайся! — выдохнула она ему прямо в лицо, обдавая жаром дыхания. — Вместе со своим хламом! К маме! На грядки! В ад! Куда угодно!
Она толкнула его в грудь. Слабо, конечно, но от неожиданности Виталик сделал шаг назад. Он смотрел на неё, на порванный мешок, на разбросанные по полу вещи, и в его глазах наконец начало появляться понимание. Не того, что он виноват. Нет. А того, что бунт на корабле зашёл слишком далеко.
— Ах, вот как ты заговорила… — протянул он зловеще, сузив глаза. — Выгоняешь, значит? Я к ней со всей душой, я её воспитываю, к труду приучаю, а она… Ну ладно. Хорошо! Я сейчас эти мешки заберу, только не на помойку, а в машину! И не вздумай думать, что ты меня выгонишь. Я здесь прописан… то есть не прописан, но живу! У меня права есть!
Он наклонился, чтобы поднять выпавшую катушку.
Ольга поняла, что времени на разговоры больше нет. Если он сейчас начнёт качать права, если останется хотя бы на минуту — она проиграет. Она просто рухнет без сил, а он снова победит. Снова продавит, унизит, заставит её чувствовать себя ничтожеством.
Она схватила первый, самый тяжёлый мешок за узел и поволокла к балконной двери. Пластик шуршал по ламинату, как погребальная ткань.
— Ты куда его потащила? — Виталик выпрямился, держа катушку в руке, словно гранату. — Оля, стой!
Ольга его не слушала. Она распахнула дверь на балкон. Холодный осенний ветер ворвался в душную спальню, взметнув шторы. Ей стало невыносимо холодно, но она знала: остался последний рывок.
— Отойди, — сказала она тихо, но настолько твёрдо, что Виталик на секунду застыл.
Она вытащила первый мешок на балкон. Второй лежал у порога. Виталик бросился было к ней, чтобы преградить дорогу, но Ольга, собрав последние силы, подтолкнула второй пакет ногой, и он, скользнув через порог, выкатился на бетонный пол балкона.
— Ты не посмеешь, — прошипел Виталик, наконец поняв, что она задумала. Он стоял в проёме балконной двери, опасаясь выйти на холод в одной рубашке, но ещё сильнее боясь за своё имущество. — Там грязь! Там лужи! Оля, прекрати истерику!
Ольга стояла у перил. Её трясло. Ветер трепал тонкую пижаму, волосы лезли в лицо. Внизу, под балконом второго этажа, раскинулся грязный, размытый дождями палисадник, где соседка баба Нюра постоянно пыталась выращивать какие-то кустики. Сейчас там была просто чёрная вязкая жижа.
Она посмотрела на мужа. В её глазах не осталось ни страха, ни любви. Только усталость и пустота.
— Твоя мама ждёт, Виталик, — сказала она. — И урожай ждать не будет.
Она схватила первый мешок за дно и перевалила его через перила.
Глухой, мокрый удар полиэтилена о размякшую землю прозвучал как выстрел стартового пистолета. Мешок перелетел через перила и приземлился прямо в центр соседской клумбы, превращённой после ночного ливня в грязное месиво. Пакет не выдержал удара. Чёрный бок разошёлся, и наружу, прямо в осеннюю слякоть, вывалились джинсы, рубашки и тот самый “выходной” пиджак, который Виталик берёг как святыню.
Виталик застыл. Он смотрел вниз через плечо жены, и его лицо на глазах меняло цвет — от багрового бешенства до мертвенной бледности. Он увидел, как любимая белая футболка медленно впитывает чёрную грязь.
— Ты… ты что сделала? — прошептал он, и в его голосе впервые прозвучал настоящий животный ужас. — Там же грязь! Там всё испортится!
Ольга не ответила. Она уже тащила второй мешок. Тот самый, со спиннингом и гаджетами. В её движениях больше не было сомнений — только механическая, безжалостная решимость. Лихорадка словно выжгла все предохранители, оставив одну-единственную программу: “очистить территорию”.
— Стой! — заорал Виталик, опомнившись. Он попытался схватить её за руку, но опоздал на долю секунды.
Второй мешок описал дугу и полетел вслед за первым. Снизу раздался мерзкий хруст — это дорогой графит ударился о бетонный бордюр и сломался. Звук разбившегося пластика — планшета или катушки, уже неважно — поставил жирную точку.
Виталик взвыл. Это был не человеческий крик, а вой раненого зверя, у которого отобрали добычу.
— Сволочь! Тварь! Я тебя убью! — он заметался по балкону, не понимая, за что хвататься: то ли бить жену, то ли спасать имущество. — Мой спиннинг! Мои вещи!
— Спасай, — равнодушно сказала Ольга, тяжело опираясь на перила. Её трясло, перед глазами плавали чёрные точки, но она держалась. — Пока бомжи не забрали. Или собаки не пометили. Времени мало, Виталик.
Она наклонилась, подняла с пола его ботинки, которые он опрометчиво снял в коридоре, собираясь переобуться в резиновые сапоги, и швырнула их вниз. Один ботинок попал прямо в лужу, подняв фонтан грязных брызг. Следом полетела куртка.
Виталик смотрел на всё это, выпучив глаза. Жадность и страх за своё барахло пересилили желание устроить расправу прямо сейчас. Он понимал: каждая секунда промедления стоит ему денег. Дождь снова начал накрапывать, и это стало решающим аргументом.
— Ты пожалеешь! Ты у меня кровью умоешься! — проорал он, брызгая слюной, и пулей вылетел с балкона.
Ольга слышала, как грохочут его ноги по ламинату, как он сносит плечом вешалку в прихожей, как распахивает входную дверь и несётся вниз по лестнице, перескакивая через две ступеньки. Он бежал спасать своё единственное настоящее сокровище — вещи.
Как только звук его шагов стих на лестничной площадке, Ольга, шатаясь, пошла в прихожую. Ноги были ватными, каждый шаг давался с трудом, будто она брела по пояс в воде. Она подошла к входной двери. Тяжёлая металлическая створка захлопнулась мягко и плотно.
Щёлк. Первый оборот замка. Щёлк. Второй. Задвижка. Нижний замок.
Ольга прислонилась лбом к холодному металлу двери. Сердце колотилось где-то в горле, отдавая болью в ушах. Всё. Крепость закрыта.
Она медленно вернулась на балкон. Ей нужно было убедиться. Нужно было увидеть конец.
Внизу, в палисаднике, разворачивалась почти комическая трагедия. Виталик в одних носках прыгал по грязной жиже, пытаясь собрать разбросанные вещи. Ноги скользили, он уже успел упасть на колени, перепачкав свои драгоценные камуфляжные штаны. Он хватал мокрые грязные рубашки, пытался запихнуть их обратно в разорванный пакет, но они вываливались с другой стороны. Спиннинг был безнадёжно переломан пополам, леска запуталась в кустах шиповника.
Он поднял голову и увидел Ольгу. Она стояла наверху, укутавшись в плед, который успела сорвать с кресла. Снизу она казалась ему недосягаемой статуей возмездия.
— Открывай! — заорал он снизу, потрясая кулаком, в котором был зажат грязный носок. — Немедленно открывай, стерва! Я полицию вызову! Я дверь выбью! Ты не имеешь права! Это мои вещи!
Его крики эхом разносились по двору. В окнах соседей начали появляться любопытные лица, но Ольге было совершенно всё равно. Стыд, страх осуждения, желание “не выносить сор из избы” — всё это сгорело в её температуре тридцать девять.
— У тебя здесь нет прав, Виталик, — сказала она. Голос был тихим, но в утренней дворовой тишине прозвучал отчётливо. — Квартира моя. Замки я сегодня же поменяю. Ключи можешь оставить себе на память.
— Да кому ты нужна, больная! — визжал он, пытаясь натянуть мокрый ботинок на грязный носок. — Сдохнешь там одна! Даже воды никто не подаст! Мама была права, ты змея!
— Вот и езжай к маме, — Ольга перегнулась через перила. — У тебя пять минут, пока я сама не вызвала полицию из-за хулиганства под окнами. Собирай свои тряпки и вали копать картошку. Ты же так боялся не успеть до дождя. Не отвлекайся.
Она развернулась и ушла с балкона, плотно закрыв за собой дверь. Уличный шум, вопли мужа, шелест начинающегося дождя — всё осталось там, за стеклопакетом.
Ольга вернулась в спальню. В комнате царил разгром: распахнутый пустой шкаф, разбросанные вешалки, перевёрнутый стул. Но воздух здесь уже был другим. Он больше не казался спертым и тяжёлым. Это был воздух свободы, пусть и с привкусом пыли.
Она подошла к кровати и рухнула на неё, даже не поправив сбитую простыню. Сил больше не осталось ни на что. Тело снова забила крупная дрожь — адреналин уходил, уступая место болезни. Но теперь это была просто болезнь. Обычный вирус, с которым организм справится. Главного паразита, высасывавшего из неё жизнь годами, она только что вырвала из себя хирургически точно и без наркоза.
Она натянула одеяло до самого подбородка. Зубы всё ещё стучали, но где-то глубоко внутри разливалось непривычное спокойствие.
— Мама сказала… — прошептала Ольга в подушку, закрывая глаза. — Мама сказала, что картошку надо копать. Вот и копай, Виталик. Копай отсюда хоть до вечера. А я посплю.
Через минуту она провалилась в тяжёлый, но спасительный сон. Даже настойчивые звонки в дверь, которые продолжались ещё минут десять, уже не смогли её разбудить. Температура начала спадать…