— Ты что, совсем не слышишь? Я уже третий раз говорю: поднимайся!
Голос Виталика не просто раздавался в спальне — он будто вкручивался в воспалённую голову Ольги тупым, ржавым буром. Каждое его слово болезненно било по вискам, а тонкая полоска света, пробившаяся между тяжёлыми шторами, казалась ослепительной, почти режущей глаза. Ольга попыталась сглотнуть, но горло было таким, словно его изнутри выстелили осколками стекла и сухим песком. Она с огромным трудом приоткрыла глаза.
Виталик уже стоял у кровати полностью собранный. На нём были старые камуфляжные штаны, растянутые на коленях, которые он надевал только для поездок в «родовое гнездо» — на дачу к своей матери, и фланелевая рубашка в крупную клетку, от которой пахло залежавшимися вещами из антресолей. Вид у него был бодрый, злой и решительный, как у командира перед решающим наступлением на колорадских жуков.
— Виталь… — хрипло выдавила Ольга, и собственный голос показался ей чужим, сиплым, будто каркающим. — Мне очень плохо. Я вся горю. Градусник… посмотри…
Она едва заметно кивнула в сторону тумбочки, где лежал электронный термометр, который, казалось, пропищал уже целую вечность назад.
Виталик даже не повернул голову к прибору. Он раздражённо повёл плечом, поправляя лямку рюкзака, который уже успел накинуть на себя.
— Мне наплевать, что у тебя температура тридцать девять! Мама сказала, что картошку надо копать именно сегодня, значит, поднялась, выпила таблетку и поехала. Или я тебе такую сладкую жизнь устрою, что потом жалеть будешь!
Ольга зажмурилась. Ей казалось, что кровать под ней медленно кружится, будто карусель, у которой отказали тормоза. Озноб колотил так сильно, что зубы выбивали мелкую дробь, хотя на ней лежали два шерстяных одеяла.
— Ты меня вообще слышишь? — почти шёпотом спросила она, не открывая глаз. — Я встать не могу. Ноги ватные. Меня мутит. Какая картошка, Виталь? Там же дождь обещали…
— Вот именно! — взорвался он так, что Ольга невольно сжалась. — Дождь обещали! Поэтому и надо успеть до дождя! Ты головой думать можешь или у тебя там всё от температуры расплавилось? Если сейчас не выкопаем, всё сгниёт к чертовой матери. Ты хочешь, чтобы моя мать зимой голодная сидела? Чтобы она на свою пенсию картошку в «Пятёрочке» брала, эту химозу?
Он начал мерить комнату шагами — три туда, три обратно. Пол под его тяжёлыми ботинками глухо отдавал, и каждая вибрация больно стучала в Ольгин затылок.
— Виталик, у нас есть деньги, — попыталась она достучаться до остатков его здравого смысла. — Мы можем купить ей хоть мешок, хоть тонну нормальной фермерской картошки. Самой хорошей. Я дам деньги, только дай мне отлежаться. Оставь меня в покое.
Виталик резко остановился и навис над кроватью. Его лицо налилось краснотой, на лбу выступила напряжённая вена. Он терпеть не мог, когда Ольга даже косвенно напоминала, что зарабатывает больше. Это была его больная точка, и сейчас она, сама того не желая, наступила на неё всем весом.
— Не суй мне свои подачки! — рявкнул он, разбрызгивая слюну. — Тут не в деньгах дело, а в уважении! Человек всё лето пахал, растил, поливал, жуков собирал! А ты лежишь тут, как принцесса, и нос воротишь? «Купим»! Работать надо, Оля, работать! А не греть задницу под одеялом, пока другие спины гнут.
Он подошёл к окну и резко дёрнул штору. Серый, промозглый осенний свет залил комнату, не добавив ни тепла, ни уюта. За окном ветер гнул голые ветви тополя, а небо висело низкое, свинцовое, будто готовое в любую минуту разразиться ледяным дождём. Идеальная погода для того, чтобы заработать воспаление лёгких, но никак не для дачных подвигов с лопатой.
— Поднимайся, я сказал! — Виталик вернулся к кровати и пнул её ножку. — Хватит спектакль устраивать. Знаю я твой грипп. Вчера вечером нормально сидела, сериал смотрела, смеялась. А как работать надо — сразу “ой, умираю”. Выпила порошок, закинула аспирин — и вперёд. На воздухе всё пройдёт. Пропотеешь с лопатой — как рукой снимет.
Ольга попыталась приподняться. Голова казалась чугунной, наполненной свинцом. Комната поплыла сначала в одну сторону, потом в другую. Тошнота подступила почти к горлу. Она обхватила голову руками, пытаясь удержать её на плечах.
— Я не притворяюсь, — тихо сказала она. — Если не веришь, потрогай лоб.
— Больше мне заняться нечем, твою заразу цеплять, — брезгливо бросил Виталик, отступив на шаг. — На мне ответственность. Я, в отличие от некоторых, мать подвести не могу. У меня, Оля, совесть имеется.
Он схватил со стула джинсы, которые Ольга накануне вечером, ещё чувствуя себя терпимо, отложила для стирки, и швырнул их ей прямо в лицо. Жёсткая ткань с металлической пуговицей больно ударила по щеке.
— Одевайся. Даю пять минут. Если через пять минут ты не будешь стоять в коридоре собранная, я сам тебя одену. И уж поверь, нежничать не стану.
Ольга медленно убрала джинсы с лица. Щека горела от удара, но эта физическая боль была ничтожной по сравнению с холодом, который разлился у неё внутри. Это был уже не озноб от высокой температуры. Это было осознание. Жуткое, ясное, кристально чистое понимание того, с кем она живёт.