Без драмы, без музыки на фоне. Просто дальше он будет есть мой суп, пользоваться моим интернетом, смеяться над моими приливами и ждать, когда я снова стану удобной. А я уже не стану. И, может быть, даже не хочу.
Через два дня случилась та самая кухня в три часа ночи
После моих слов «собирай вещи» Виталий сначала пошёл в атаку.
Он смотрел на меня так, будто увидел впервые. Не женщину, которая гладит его рубашки, не Леночку с борщом, а хозяйку квартиры. И это ему явно не понравилось.
Собирался он шумно. Распахивал шкафы, хлопал дверцами, ругался себе под нос. Нашёл спортивные штаны под кроватью, две рубашки в шкафу, зарядку, документы, коробку с рыболовными крючками. Часть вещей действительно была его. Часть он пытался объявить своей.
— Это мой плед.
— Нет, Виталий. Это плед моей мамы.
— Да кому он вообще нужен.
— Тебе, судя по всему.
Он швырнул плед на диван.
Потом сел на табурет и вдруг тихо сказал:
— Лен, ну ты чего? Ночь же. Давай утром спокойно поговорим.
И вот тут мне стало опасно. Потому что я знала этот тон. Он включал его, когда хотел, чтобы я размякла. Раньше я бы размякла. Поставила бы чай, сказала бы: «Ладно, давай спать». Утром он поцеловал бы меня в макушку, и всё покатилось бы дальше.
Я взяла пакет и начала складывать туда его носки.
— Мы уже поговорили.
— Ты сейчас больная. Ты не соображаешь.
Я остановилась.
— Вот именно за это ты и уходишь.
Он хотел что-то ответить, но промолчал. Наверное, даже он понял, что сказал лишнее.
Утром приехал его друг Серёга на старой «Шкоде». Виталий вынес сумки. Я стояла в коридоре в халате, с опухшим лицом, без макияжа.
— Ключи, — сказала я.
Виталий полез в карман и бросил связку на тумбочку.
— Счастливо оставаться, Елена Петровна.
— И тебе не хворать.
Глупая фраза. Но другой у меня не нашлось.
Когда дверь закрылась, я не почувствовала свободы. Честно. Никаких фанфар. Я почувствовала ужас. Квартира вдруг стала огромной и слишком тихой. Даже холодильник гудел как-то обвиняюще.
Я села на пол в прихожей и разрыдалась.
Первые дни я ходила по квартире и натыкалась на пустые места. Здесь стояли его тапки. Здесь лежала его газета. Здесь он оставлял чашку с недопитым чаем. Я злилась на себя за то, что скучаю. Как можно скучать по человеку, который тебя унижал? Можно. Мозг вообще странная штука. Он помнит не только плохое. Особенно вечером он подсовывает хорошее.
Я вспоминала, как он чинил полку в ванной. Как приносил апельсины, когда я болела. Как однажды зимой грел мои руки в своих ладонях на остановке. И сразу хотелось позвонить.
Таня спасла меня просто. Без умных речей. Приехала с пакетом продуктов и сказала:
— Так. Сначала едим.
— Я не хочу.
— А мне всё равно. Я хочу. А одной есть невежливо.
Мы сидели на кухне и ели гречку с курицей. Я рассказывала ей всё. Про мокрые ночи, про «старческую жару», про деньги, про стыд, про то, что перестала узнавать себя в зеркале.
Таня слушала и не перебивала.
Потом было много мелкого и неприятного. Виталий писал сообщения. Сначала злые: «Ты разрушила нормальные отношения». Потом жалостливые: «Мне без тебя плохо». Потом деловые: «У тебя осталась моя отвёртка». Отвёртку я передала через Серёгу. Себя — нет.
Самое сложное началось позже, когда внешняя буря стихла, а я осталась наедине с собой.
Без Виталия стало заметно, что я и сама к себе относилась не лучшим образом. Я ругала своё тело за каждый сбой. Называла себя развалиной. Смотрела в зеркало и говорила себе такие слова, которые ни одной подруге никогда бы не сказала.
Однажды ночью я снова проснулась мокрая. Села на кровати, сняла футболку, пошла в ванную. И вдруг поймала себя на мысли: «Сейчас никто не скажет гадость». Никто не вздохнёт. Никто демонстративно не отвернётся.
Я включила свет и посмотрела на себя. Женщина в зеркале была уставшей. Волосы торчали, лицо красное, живот есть, грудь уже не прежняя, шея тоже решила жить своей отдельной жизнью. Но это была я. Не поломка. Не шутка. Не наказание для мужчины, которому захотелось лёгкости. Просто я.
Я помылась, переоделась, постелила сухую простыню. Потом пошла на кухню, налила воды и съела кусок сыра прямо возле холодильника.
Постепенно я начала возвращать себе дом. Переставила кресло к окну. Выбросила его банку хрена, которая, кажется, простояла там с прошлого века. Купила новое постельное бельё. Не потому что «новая жизнь», а потому что старое было затёртое и напоминало о поте, бессонных ночах и его спине, повернутой ко мне.
Я записалась к другому врачу. Уже не с ощущением «почините меня срочно, иначе меня бросят». А с другим: «Мне нужно жить. Помогите подобрать то, что мне подойдёт». Оказывается, это совершенно разные просьбы.
Начала ходить по вечерам пешком. Сначала вокруг дома. Потом до парка. Я шла медленно, пыхтела, раздражалась на бодрых пенсионерок с палками. Они обгоняли меня с лицами победительниц, а я думала: «Куда вы несётесь, женщины? Там что, медали раздают?» Потом втянулась.