— Ленка, у тебя мозги вместе с потом вытекают? — сказал Виталий, когда увидел это.
Он сказал весело. Даже подмигнул.
— Это не смешно.
— Да ладно тебе. Какая-то ты нервная стала.
Вот это его «нервная» потом преследовало меня месяцев восемь.
Я могла расплакаться из-за рекламы майонеза. Могла накричать из-за того, что он оставил нож в раковине. Потом извинялась. Потом снова злилась, потому что он принимал мои извинения с таким видом, будто ему принесли дань.
— Ничего, — говорил он. — Я понимаю. Гормоны.
Но он ничего не понимал. Он использовал это слово как тряпку, которой можно было заткнуть мне рот.
Если я просила не смеяться — гормоны.
Если говорила, что мне тяжело — гормоны.
Если злилась, что он третий месяц не отдаёт полностью деньги за коммуналку — гормоны.
— Ты какая-то меркантильная стала, Лен, — сказал он однажды. — Раньше добрее была.
Я тогда стояла у плиты и жарила ему сырники. В субботу утром. Себе я давно уже не жарила, потому что набрала семь килограммов и ненавидела своё отражение. Не просто не любила. Ненавидела. Живот появился какой-то чужой, мягкий. Лицо поплыло. Второй подбородок на фотографиях появлялся раньше меня. Почти все снимки за тот год я удалила.
— Виталий, ты живёшь у меня, — сказала я. — Ешь у меня, стираешь у меня, свет жжёшь у меня. Я не прошу тебя меня содержать. Я прошу участвовать.
Он взял сырник пальцами, обжёгся и бросил обратно на тарелку.
— Ну вот, началось.
И ушёл курить на балкон.
Самое больное было даже не в деньгах. Хотя и в них тоже. Самое больное — рядом с ним я начала стесняться быть живой. Стеснялась потеть, плакать, полнеть, забывать слова. Стеснялась стареть.
Я покупала ночные рубашки пошире. Красилась перед его приходом, даже если весь день лежала без сил. В ванной прятала прокладки для недержания, потому что иногда при кашле случалось. Никому не рассказывай, ладно? Хотя что уж теперь. Мне пятьдесят шесть, не восемнадцать. Тело иногда ведёт себя как пьяный сосед: вроде твоё, но договориться с ним невозможно.
К врачу я ходила. Сдавала анализы. Мне назначали одно, потом другое. Что-то помогало, что-то нет. Ночами я читала форумы, пока Виталий храпел в зале под телевизор. Женщины писали: «Держитесь, это пройдёт». А мне хотелось спросить: «За что держаться? За батарею?»
Однажды я попросила Виталия сходить со мной к врачу. Не в кабинет, конечно. Просто посидеть рядом, потому что я третью неделю почти не спала и боялась разрыдаться прямо в регистратуре.
Он посмотрел на меня так, будто я предложила ему выступить в балете.
— Лен, ты серьёзно? У меня дела.
— Какие?
— Машину надо у Серёги посмотреть.
Машину у Серёги он смотрел до вечера. Вернулся весёлый, с запахом пива и шашлыка.
— Ну что там твоя старческая жара? — спросил он, снимая ботинки.
Старческая жара.
После этих слов я начала будто отодвигаться от него изнутри. Снаружи всё оставалось почти как прежде. Я варила суп, стирала полотенца, спрашивала: «Чаю будешь?» Но внутри уже собирала чемодан. Не его. Свой внутренний.
Последней каплей стала даже не та ночь с мокрой рубашкой. До неё был вечер у моей подруги Тани.
Таня позвала нас на день рождения. Небольшой стол, шесть человек, салат с курицей, селёдка, пирог. Я весь день переживала, что меня снова накроет прилив. Взяла с собой запасную майку в пакете. Вот до чего дошла романтика.
Сначала всё было хорошо. Мы смеялись, вспоминали старые истории. Потом мне стало жарко. Мгновенно. Так бывает: секунду назад ты нормальный человек, а через секунду — печка. Я почувствовала, как пот покатился по виску. Таня заметила и быстро приоткрыла форточку.
— Лен, тебе воды?
— Да, спасибо.
И тут Виталий, уже после второй рюмки, сказал:
— Да не волнуйтесь, девочки. Это у нас климат-контроль барахлит. То жара, то скандал.
Все засмеялись. Люди часто смеются, когда не знают, как правильно отреагировать. А я сидела с этой водой в руках и улыбалась.
Потом он добавил ещё:
— Я с ней теперь как с гранатой живу. Никогда не угадаешь, когда рванёт.
Таня перестала смеяться. Посмотрела на меня. А я смотрела в тарелку, где лежал кусок пирога, и думала, что если сейчас встану, ноги могут не удержать.
Дома я сказала:
— Не говори так обо мне при людях.
Он снял рубашку и бросил её на стул.
— Ой, Лен, ну все же свои. Ты чего опять?
— Мне было унизительно.
— Господи, какие мы нежные.
— Виталий.
— Что Виталий? Ты сама себя накручиваешь. Раньше с тобой можно было пошутить.
Тогда я спросила:
— А раньше я тебе нравилась?
Он замолчал. Секунд на пять. И эти пять секунд были честнее всех его последующих слов.
— Ну ты тоже изменилась, — сказал он потом. — И не только внешне. Характер тяжёлый стал.
Я кивнула. Очень спокойно. Пошла на кухню и помыла две чашки, хотя они и так были чистыми. Просто рукам нужно было чем-то заняться.
В ту ночь я не спала. Слушала, как он храпит в зале. В голове крутилась одна мысль: «А если дальше будет только так?»