Четыре года я выслушивала насмешки 57-летнего сожителя про мой климакс. Но одна его фраза стала последней — и я выставила его за дверь
Я поняла, что сейчас выгоню Виталия, в тот момент, когда он засмеялся над моей промокшей ночной сорочкой.
Даже не зло. Гораздо хуже. Как-то лениво, сквозь нос, будто я снова придумала себе очередную болячку, только чтобы испортить ему спокойный вечер.
— Лен, ты на себя посмотри, — сказал он, даже не подняв глаз от телефона. — Ходячая сауна. Может, тебя на балкон поставить, чтобы остыла?
Я стояла посреди кухни в три часа ночи. Волосы прилипли к шее, под грудью всё мокро, спина влажная, ладони ледяные. А внутри было ощущение, будто кто-то включил плиту на максимум и забыл выключить.
И вдруг я совершенно спокойно произнесла:
— Виталий, собирай вещи.
Он не сразу понял, что я сказала.
— Что?
— Собирай свои вещи. Утром тебя здесь уже не должно быть.
Он поднял на меня глаза. Улыбка с его лица сползла, но не полностью. Один уголок рта всё ещё дёргался, будто он надеялся перевести всё в очередную шутку.
— Ты уже совсем? Ночь вообще-то.
— Именно. Ночь. А я уже четвёртый год живу так, будто в моём доме поселился квартирант с правом командовать.
Я сказала это и сама испугалась. Не потому что это было неправдой. А потому что правда наконец прозвучала вслух. До этого она тихо сидела во мне, как старая заноза.
Виталий жил у меня. Моя квартира, моя мебель, моя посуда.
Мы сошлись, когда мне было пятьдесят два. Ему — пятьдесят три. Познакомились у соседки на юбилее. Он принёс селёдку под шубой в пластиковом контейнере и весь вечер смешил женщин за столом. Тогда мне это понравилось. Я устала быть сильной, собранной, той самой Еленой Петровной, которая сама поменяет счётчик, сама вызовет сантехника, сама повесит занавески и ещё всех вокруг успокоит.
Виталий казался лёгким человеком. Не давил, не поучал, не лез с нравоучениями. У него были тёплые руки, аккуратная борода и привычка говорить: «Леночка, ты главное не суетись». Я и не суетилась. Я влюбилась. Да, в пятьдесят два. Представляешь? Стояла перед зеркалом, красила ресницы и улыбалась сама себе, как школьница, которой передали записку.
Через полгода он переехал ко мне. Сначала сказал, что у него ремонт, потом — что хозяева продают квартиру, потом — что «ну чего нам мотаться туда-сюда». Я согласилась. Мне даже было приятно. В квартире будто снова появилась жизнь. На вешалке повисла его куртка, в ванной появился станок, в холодильнике — банка хрена, который я терпеть не могла.
Первые два года были вполне нормальными. Не как в кино, конечно. Мы спорили из-за пульта, из-за хлеба, из-за его носков возле дивана. Но был человек, с которым можно вечером выпить чай. Было кому сказать: «Купи молока по дороге». Было чьё плечо чувствовать рядом в кровати.
А потом со мной началось то, к чему я оказалась совершенно не готова
Сначала я решила, что просто сильно устала. Работа, дом, возраст. Потом месячные начали приходить как вздумается. То два месяца тишина, то так, что я сидела на работе и боялась подняться со стула. Гинеколог спокойно сказала:
— Похоже на перименопаузу. Возраст.
Возраст.
Одно слово, а ударило так неприятно. Я вышла из кабинета и купила себе пирожное. Дурацкое, с кремовой розочкой. Съела его на лавочке возле метро и расплакалась. Не навзрыд, а тихо. Сидит женщина пятидесяти пяти лет, ест пирожное пластиковой вилкой и плачет. Картина маслом.
Я тогда сказала Виталию:
— У меня, кажется, начинается этот период. Ну… климакс.
Он скривился.
— Фу, Лен. Давай без подробностей? Я ем.
Он действительно ел. Макароны с котлетой. И почему-то именно это его «я ем» врезалось мне в память сильнее всего.
Потом начались приливы. Сначала нечасто. Сижу, например, в бухгалтерии, проверяю накладные, и вдруг лицо вспыхивает. Не просто краснеет, а будто загорается изнутри. Шея, грудь, голова. Пот течёт так, словно я только что бежала за автобусом через всю остановку. Я начала носить с собой маленькое полотенце. Не салфетки, нет. Полотенце. В сумке рядом с кошельком и помадой.
Девочки на работе делали вид, что ничего не замечают. Одна, Света, однажды принесла мне веер.
— У моей мамы такое было, — тихо сказала она. — Немного помогает.
Я чуть её не расцеловала за этот веер. Он был смешной, с какими-то японскими журавлями, но я махала им так, будто была королевой разваливающегося государства.
Дома было тяжелее. Дома не нужно было держать лицо, и я рассыпалась. Могла открыть окно зимой, лечь под одну простыню, а через пять минут уже дрожать и натягивать одеяло до подбородка. Ночью я просыпалась мокрая. Меняла футболку. Иногда простыню. Иногда просто садилась на край кровати и смотрела в темноту.
Виталий сначала недовольно бурчал:
— Закрой окно, я заболею.
Потом перебрался спать в зал.
— Ты всю ночь вертишься. Мне утром на работу.
Я стала забывать простые вещи. Открывала холодильник и не могла вспомнить, зачем. Клала ключи в ящик с полотенцами.