Приехал на первое свидание с женщиной 50 лет и сразу понял: на фото была не она. Но уйти домой мне захотелось совсем по другой причине. Женщина с фотографии в тот вечер так и не появилась. Точнее, сначала я был в этом уверен.
В кафе было всего шесть столиков, и каждый почему-то был занят не полностью: за одним мужчина сидел с ноутбуком, за другим пара делила один чайник на двоих, у окна женщина в вязаном берете медленно ела пирог и смотрела в тёмное стекло так, будто ждала, что там кто-то возникнет. Свет был густой, жёлтый, такой, от которого лица кажутся чуть чужими. Я даже подумал, что мог перепутать заведение. Достал телефон, снова открыл переписку, проверил адрес, потом ещё раз перечитал сообщения — будто от этого столики могли поменяться местами.
И тут ко мне уверенно направилась женщина в бежевом пальто. Она поставила на соседний стул большую сумку, от которой пахло мятными таблетками и дорогими духами, сняла перчатку, поправила рукав и сказала:
— Сергей? Ну здравствуйте.
— Здравствуйте… А Лора?
Она посмотрела на меня без малейшего смущения. Даже с какой-то усталой усмешкой.
— Это я.
И вот тогда я окончательно понял: женщина с фотографии не опаздывает. Её просто нет в этом кафе. Возможно, и вообще нигде нет. На снимке была совсем другая: светлая, мягкая, с ямочкой на щеке. Такая, про которую невольно думаешь: почти ангел. А передо мной стояла другая женщина — сухая, жилистая, с резким лицом и выражением человека, который привык не просить, а распоряжаться.
Наверное, я уже тогда мог развернуться и уйти. Я даже ключи от машины в кармане нащупал. Но она будто уловила это по моему лицу и сказала:
— Да сядьте вы, не суетитесь. Сейчас объясню.
Я сел. Не потому, что поверил, а потому что растерялся. Когда человек говорит с такой уверенностью, будто вы не на свидании, а стоите с ним в очереди в МФЦ, мозг сначала зависает, а уже потом начинает возмущаться. Она сняла пальто, повесила на спинку стула и спокойно сказала:
— Фото не моё. Я не хотела светиться на сайте.
— В каком смысле не хотели?
— В прямом. Я в городе человек заметный. Не знаменитость, конечно, но меня многие знают. У меня аптека в центре, я ещё в районном женсовете состою. Меня каждая вторая собака в лицо видела. Только не хватало, чтобы какая-нибудь знакомая увидела анкету и разнесла по всему городу. У нас же маленькое место: если кто-то утром чихнул, к вечеру все знают, чем он лечился.
Она сказала это так спокойно, будто всё было абсолютно логично. И, что самое неприятное, в первую секунду я даже почти её понял.
— И поэтому вы поставили чужую фотографию? — спросил я.
— Ну а что? Фото нормальной, приятной женщины. Вам ведь понравилось?
— Ну конечно…
— Сергей, только не начинайте. Я же приехала. Значит, намерения у меня серьёзные.
В этот момент подошла официантка. Совсем молодая, с хвостом набок и пятном от кофе на фартуке. Было видно, что смена тянется давно: улыбка ещё держится, но сил в ней уже почти нет.
— Добрый вечер. Вам что-нибудь…
— Капучино. И салат с креветками, — перебила её женщина. Потом посмотрела на меня: — Вы что будете?
— Американо, — сказал я. И почему-то добавил: — И воду.
Хотел ответить острее. Не ответил. Я вообще в такие моменты похож на человека, который придумывает идеальную реплику уже дома, когда снял ботинки.
— И эклер, — добавила она официантке. — Только если свежий. А не вчерашний, как у вас это часто бывает.
Девушка кивнула так, словно выслушивать замечания о вчерашних эклерах тоже входило в её обязанности. Я проводил её взглядом и уже тогда почувствовал внутри неприятный холодок. Моя мать всю жизнь простояла за прилавком. И она всегда говорила: если человек хамит тем, кто по работе вынужден терпеть, это не сильный характер. Это гниль.
Но я всё ещё сидел.
Наверное, потому что хотел дать ей шанс. Или себе. После развода я полтора года жил в такой вязкой, тихой пустоте, что уже сам не всегда понимал, где нормальная осторожность, а где мелкий самообман. Утром работа, вечером магазин, дома телевизор бормочет сам для себя, чайник щёлкает, остывая, в раковине кружка с отбитой ручкой, которую всё собираешься выбросить, но почему-то жалко. На ужин то яичница, то гречка, то котлеты третий день подряд. По субботам звонит дочь.
— Пап, ты как?
И что ей сказать? Что научился покупать половину батона, потому что целый засыхает? Что иногда ловлю себя на том, что вслух говорю чайнику: «Ну давай уже»? Скажешь — начнёт переживать. Не скажешь — вроде бы тоже врёшь.
— Вы всегда такой молчаливый? — спросила она, когда официантка отошла.
— Я думаю.
— И что надумали?
— Что можно было хотя бы предупредить.
Она усмехнулась.
— И вы бы не приехали.
— Возможно.
— Вот видите. Значит, я поступила правильно.
— А как вас на самом деле зовут? — спросил я.
— Лариса.
— Уже ближе к правде.
— Сергей, правда в моём возрасте — вещь дозированная, — сказала она. — Иначе далеко не уедешь.