— Андрей Ковалёв? — произнесла я.
И по тому, как расширились её глаза, я всё поняла.
Она ничего не ответила. Только перехватила сумку и прижала её к себе, будто щит.
— Вы…
— Жена, — сказала я. — Я его жена.
Тишина. Коридор был пустой. За дверью медсестра шуршала бумагами.
Она побледнела. Сжала губы. Я ждала, что она сейчас вскочит и убежит. Или начнёт оправдываться. Или скажет что-нибудь резкое.
Но она тихо произнесла:
— Он говорил, что вы разводитесь.
Конечно. Конечно, он так говорил. Они все так говорят.
У меня в горле стоял ком. Я хотела что-то ответить, но не знала что именно. «Мы не разводимся»? «Он врёт»? «Я тоже беременна»?
Я сказала:
— Мы не разводимся. До сегодняшнего утра я даже не знала, что вы существуете.
Она отвернулась и уставилась в стену. Пальцы на сумке побелели от напряжения.
— Сколько у вас? — спросила она, не глядя на меня.
— Что?
— Недель.
— Семь.
— У меня восемь.
Мы обе были беременны. С разницей в одну неделю. От одного мужчины.
Я опустилась на стул. Не рядом с ней — через два места.
Мы молчали.
Я думала: что мне теперь делать? Кричать? Плакать? Набрать его прямо сейчас?
Но я не делала ничего. Внутри было пусто.
Она заговорила первой.
— Я не знала. Правда. Он сказал, что вы разводитесь. Что вы уже давно чужие. Что осталось только оформить бумаги.
Я кивнула. Не потому, что поверила. А потому, что уже не имело значения, верю я или нет.
— Давно вы вместе? — спросила я.
— С ноября.
С ноября. Значит, полгода.
Те самые полгода, когда он стал задерживаться. Когда перестал ужинать дома. Когда я засыпала одна, а он возвращался поздно и ложился на свою половину кровати, как в гостиничный номер.
С ноября.
А в феврале я подарила ему чехол. Тёмно-зелёный. С золотой буквой «А».
Который он потом подарил ей.
Почему-то именно это оказалось больнее всего. Не сама измена. Не ложь. Не её беременность. А то, что он взял мой подарок и передарил другой женщине. Как ненужную вещь. Как доказательство, что всё моё для него ничего не значило.
— Он знает, что вы… — я не договорила.
— Да. Я сказала ему на прошлой неделе. Он обрадовался. Ну… сказал, что обрадовался.
Обрадовался.
Я поднялась. Мне нужно было выйти. Из этого коридора, из здания, из этого дня.
— Подождите, — сказала она.
Я остановилась.
— Что вы будете делать?
Я посмотрела на неё. Молодая. Испуганная. Сидит в женской консультации с чужим чехлом на телефоне и спрашивает меня, что я буду делать.
— Не знаю, — ответила я.
И вышла.
На улице было солнечно. Тепло. Мимо прошла женщина с коляской. У киоска мужчина покупал воду. Мир продолжался как ни в чём не бывало. Ему было всё равно.
Я дошла до скамейки в сквере напротив консультации и села.
Достала телефон. Открыла чат с Андреем. Последнее сообщение было от него, вчерашнее: «Буду поздно, не жди».
Не жди.
Я не стала звонить. Не стала писать. Просто сидела.
В кармане лежало направление на УЗИ. Четверг, 9:30. Я беременна. Семь недель. Первый ребёнок. От мужа, который полгода живёт на два дома.
Я прижала ладонь к животу. Там ещё ничего нельзя было почувствовать — слишком рано. Но я знала: там уже кто-то есть.
И этот кто-то совершенно ни в чём не виноват.
Вечером Андрей пришёл в девять. Снял ботинки. Поставил чайник.
— Как день? — спросил он, не оборачиваясь.
— Нормально. Была в поликлинике.
— Что-то серьёзное?
Я помолчала пару секунд.
— Нет. Ничего серьёзного.
Он кивнул. Налил себе чай и ушёл в комнату с телефоном.
Я стояла на кухне и слушала, как он переписывается. Тихие щелчки по экрану. Иногда — короткая усмешка.
Теперь я знала, с кем он переписывается.
А он не знал, что я знаю.
Я не сказала ему. Ни в тот вечер, ни на следующий день.
Не потому, что простила. И не потому, что смирилась. Просто мне нужно было понять — что я чувствую? И чего я хочу?
Хочу ли я скандала? Хочу ли правды, выложенной на стол? Хочу ли видеть, как он оправдывается, клянётся, плачет, обещает всё исправить?
Или мне нужна тишина — чтобы хотя бы услышать себя?
Я выбрала тишину.
Я ложилась спать рядом с ним. Завтракала одна. Ходила на работу. Гладила живот, когда никто не видел.
И каждый день думала: завтра скажу.
Но не говорила.
Потому что слова меняют всё. После них уже невозможно вернуть прежнюю форму жизни, как будто ничего не произошло.
А я до сих пор не знаю, хочу ли я что-то менять. Или всё уже изменилось без меня. Там, в очереди к гинекологу, когда девушка достала телефон в чехле, который я когда-то заказывала на маркетплейсе, двадцать минут выбирая шрифт.
Я знаю только одно.
Мне страшно.