А потом неожиданно улыбнулся.
Совершенно беззубой, чистой, детской улыбкой.
Мария смотрела на ребёнка.
И внутри неё что-то оборвалось.
Все обиды.
Женская гордость.
Злость за год лжи.
Всё, что она везла с собой через дождь и темноту, вдруг рассыпалось перед этим маленьким живым существом.
Всю жизнь Мария мечтала держать ребёнка на руках.
Мечтала о пелёнках, бессонных ночах, детском запахе в доме.
С Петром судьба им этого не дала.
Это была их общая боль, о которой они старались лишний раз не говорить, чтобы не ранить друг друга.
А теперь перед ней стояла молодая девушка.
Одинокая.
Потерявшая мать.
Брошенная мужчиной.
С ребёнком на руках.
— Сколько ему? — тихо спросила Мария.
Теперь в её голосе не было прежнего холода.
Только усталость.
— Одиннадцать месяцев, — ответила Елена, слегка покачивая малыша. — Через две недели будет год. Назвала Андреем. В честь дедушки… отца Петра.
Мария посмотрела на мужа.
Тот стоял возле двери, втянув голову в плечи, виноватый и растерянный.
То и дело переводил взгляд с жены на ребёнка.
Вот тебе и огород.
Вот тебе и ремонт крыши.
Вот тебе и вода в доме.
Вот тебе и два мешка картошки домой, а остальное — в деревенский погреб.
Он тащил сюда всё, что мог, словно пытался наверстать упущенные годы перед дочерью, о существовании которой даже не знал.
Но при этом не нашёл в себе смелости рассказать правду жене.
Иногда мужская трусость причиняет не меньше боли, чем настоящая измена.
Мария могла развернуться.
Выйти из дома.
Уехать первой попавшейся машиной.
Потребовать развода.
Разделить квартиру.
Первые полчаса ей именно этого и хотелось.
Гордость кричала:
«Уходи! Тебя обманули! Тебе врали целый год!»
Но куда идти?
К кому?
В пустую городскую трёхкомнатную квартиру, где снова будет стоять давящая тишина?
Мария медленно расстегнула пальто.
Сняла его.
Аккуратно повесила на крючок возле двери.
— Чайник у вас есть? — спросила она, ни на кого не глядя.
Елена вздрогнула от неожиданности.
— Есть… Я сейчас поставлю.
— Стой. Ты ребёнка держи. Я сама.
Мария подошла к плите, взяла старый чайник, набрала воду из того самого крана, который Пётр собственноручно провёл на кухню, и зажгла газ.
Потом они сели за старый круглый стол.
За тот самый, где когда-то Мария пила чай со своей покойной свекровью.
Елена рассказывала долго.
Спешила, словно боялась, что её перебьют.
Говорила о болезни матери.
О том, как мыла полы в больнице, чтобы заработать на лекарства.
Как плакала ночами, узнав о беременности.
Как приехала в Зелёный Гай в тонком осеннем пальто, дрожа от холода и страха, и ждала Петра у проходной завода.
Пётр сидел рядом, сложив руки перед собой, и почти не поднимал глаз.
Мария слушала.
Смотрела на красные, потрескавшиеся руки девушки.
На её бледное уставшее лицо.
Нет, эта девушка не была хитрой охотницей за чужим мужем.
Не была расчётливой аферисткой.
Она была просто испуганным человеком, загнанным жизнью в угол и пытавшимся найти хоть какую-то опору.
Больше всего Марию ранило даже не то, что у Петра обнаружилась дочь.
Это случилось больше тридцати лет назад.
До неё.
До их свадьбы.
Он и сам не знал, чем закончилась та давняя история.
Судить его за это она не могла.
Болело другое.
Почему он решил, что она, женщина, прожившая с ним всю жизнь, окажется настолько жестокой, что выгонит на улицу сироту с ребёнком?
Неужели за тридцать лет он так и не понял, какое у неё сердце?
Неужели думал, что боль от собственного бесплодия превратила её в человека, способного ненавидеть чужих детей?
Вот это обжигало сильнее всего.
Его недоверие.
Его страх.
Ложь, которую он носил внутри целый год.
Когда чай закончился, а Андрей снова уснул в соседней комнате, Мария поднялась.
— Собирайся, — сказала она Петру.
— Куда? — осторожно спросил он.
— Домой. Завтра на работу.
Елена тоже встала.
На её лице появилось беспокойство.
— Вы… ещё приедете?
Мария долго смотрела на неё.
— Приедем. В выходные. Картошку надо перебрать. Пётр у меня криворукий, половину сгноит, если за ним не проследить.
В город они снова ехали почти молча.
Но теперь это была другая тишина.
Не холодная и яростная.
А тяжёлая, задумчивая.
Пётр не решался первым заговорить.
Мария тоже молчала.
В ту ночь она его не простила.
И на следующий день тоже.
Такие вещи невозможно простить за несколько часов.
Даже если ложь родилась из страха.
Даже если человек убеждал себя, что делает всё ради добра.
Мария ходила по квартире молчаливая.
Готовила.
Стирала.
Но смотрела сквозь мужа.
Когда Пётр пытался обнять её или взять за руку, она мягко отстранялась.
— Не надо, Петя. Дай мне время.
Он не спорил.
Не приставал.
Только смотрел виноватыми глазами и старался выполнять всё, о чём она просила.
Прошло две недели.
Наступила суббота.
С самого утра Пётр мялся возле порога.