— Мария… Я в деревню съезжу? Дрова надо на зиму наколоть. Там машину дубовых привезли…
Мария вышла из комнаты.
Она уже была в куртке.
В руках держала два больших пакета.
— Вместе поедем, — спокойно сказала она. — Я в магазин заходила. Купила Елене хороший стиральный порошок, а малышу — каши и яблочное пюре. Ты ведь, бестолочь, наверняка одни крупы мешками покупаешь. А ребёнку нормальное питание нужно.
Пётр просиял так, будто с его плеч сняли сразу двадцать лет.
Так прошёл месяц.
Мария стала ездить в Зелёный Гай почти каждые выходные.
Поначалу держалась строго.
По-хозяйски.
Приезжала, осматривала дом, давала Елене советы.
Перемыла посуду.
Постирала занавески.
Разобрала старый комод свекрови.
Нашла там несколько хороших тёплых платков и отдала девушке.
Но удивительнее всего было другое.
Мария очень быстро привязалась к маленькому Андрею.
Мальчик оказался удивительно спокойным.
Почти не плакал.
Часто улыбался.
Смотрел на мир большими любопытными глазами.
Когда Мария входила в комнату, он сразу тянул к ней пухлые ручки и радостно лепетал:
— А-гу!
С каждым таким взглядом её сердце становилось мягче.
Она ловила себя на том, что среди рабочей недели вдруг думает:
«А как там Андрюша? Не простыл ли? Надо купить ему шерстяные носки. В доме всё-таки пол холодный».
Через месяц Мария отправилась в детский магазин и выбрала самый лучший зимний комбинезон на овчине.
Ярко-синий.
Очень тёплый.
С забавными медвежьими ушками на капюшоне.
На покупку ушла почти половина зарплаты.
Когда Елена развернула пакет и расплакалась от благодарности, Мария только махнула рукой.
— Перестань сырость разводить. Зима обещает быть суровой. Не в одеяло же его заворачивать, как сто лет назад.
Наступила зима.
Снега выпало столько, что дорогу в Зелёный Гай едва успевал расчищать трактор.
Однажды декабрьским вечером они снова приехали в деревню.
Пётр вытаскивал из машины ящик мандаринов и пакеты с продуктами.
Мария первой вошла в дом.
Внутри было тепло.
Потрескивала печь.
Елена сидела на толстом ковре и играла с сыном, который уже вовсю пытался ползать на четвереньках, разбрасывая вокруг деревянные кубики.
Увидев гостей, девушка радостно поднялась.
— Ой, как хорошо, что доехали! Такая метель на улице!
Потом наклонилась к сыну, хлопнула в ладоши и сказала:
— Андрюша, смотри! Тётя Мария приехала!
Мария как раз снимала зимнее пальто и стряхивала с него снег.
Она вдруг замерла.
Медленно повернулась к Елене.
Нахмурилась.
— Какая ещё тётя? — строго спросила она.
Елена тут же смутилась.
Покраснела.
Опустила глаза.
— Простите… Мария Ивановна… Я просто не знала, как правильнее…
Пётр, только что вошедший в дом с тяжёлым ящиком в руках, тоже напрягся.
Словно ожидал очередной вспышки.
Мария бросила пальто на вешалку, решительно подошла к ковру и протянула руки.
— Давай его сюда.
Елена растерянно передала малыша.
Мария подняла Андрея высоко над собой.
Тот радостно завизжал, схватил её за пушистый шарф и тут же прижался тёплой мокрой щекой к её лицу.
Мария крепко обняла мальчика.
Вдохнула тот особенный запах ребёнка, который когда-то так мечтала почувствовать в собственном доме.
Потом посмотрела на Елену.
— Если уж твой непутёвый отец решил на старости лет сделать меня бабушкой, то пусть ребёнок с самого начала всё знает правильно. Какая я ему тётя? Тёток у него по всей деревне хватает.
Елена открыла рот от неожиданности.
Её глаза мгновенно наполнились слезами.
Но теперь это были совсем другие слёзы.
Тёплые.
Светлые.
Пётр стоял у двери с ящиком в руках.
С его заснеженной куртки капала вода.
На лице расплывалась широкая, совершенно глупая и бесконечно счастливая улыбка.
Мария бросила на него строгий взгляд.
— А ты чего улыбаешься, как медный пятак? Ставь ящик на стол, ещё спину надорвёшь. И вообще не радуйся раньше времени. Тот год вранья я тебе до конца жизни припоминать буду. До самой смерти у меня должником останешься.
Пётр только послушно закивал.
— Припоминай, Машенька. Хоть каждый день. Всё стерплю.
Мария закатила глаза, изображая раздражение.
Но уголки её губ всё равно дрогнули.
Она снова прижала Андрюшу к себе.
Мальчик уже тихонько сопел ей в шею и перебирал пальчиками её бусы.
— Ну что, разбойник? — тихо сказала она, покачивая его на руках. — Иди к бабушке, Андрюша. Бабушка тебе сейчас яблочко натрёт.
И именно этого слова — такого простого, домашнего и родного — в доме, где тридцать долгих лет жили всего двое взрослых людей, прежде никогда не звучало.
Теперь оно появилось здесь.
И, похоже, уже навсегда.