После выступления Елизавета спустилась в зал, и вокруг неё сразу образовался круг людей. Тот мужчина тоже не стал терять времени. Он уверенно двинулся к ней, но теперь его улыбка была совсем иной. Не снисходительной, а почтительной. Почти заискивающей. Он поправил лацкан, расправил плечи и приблизился.
— Елизавета… можно вас на минуту?
Она повернулась. В её глазах промелькнуло узнавание — спокойное, холодное, без малейшего удивления.
— Да?
Он кашлянул, и вся его прежняя уверенность куда-то испарилась.
— Послушайте… кажется, произошло недоразумение. Если мои слова вас задели…
— Нисколько, — ровно ответила она.
— Я просто неправильно понял ситуацию, — поспешно продолжил он. — Давайте начнём заново. Глеб Разумовский, «Промстройинвест». Думаю, мы могли бы обсудить возможное сотрудничество. И, может быть… я был бы рад узнать вас ближе уже вне делового формата.
Елизавета молча смотрела на него. На идеально уложенные волосы, дорогие часы с синими сапфирами, на то же самоуверенное лицо, только теперь под маской светского льва проступала нервозность испуганного мальчишки. Потом её взгляд медленно опустился ниже — к тем самым брюкам. Она открыто улыбнулась.
— Вы правда решили, что можете быть в моём вкусе?
Он застыл. А Елизавета чуть склонила голову и произнесла ледяным голосом, не повышая его, но так, что услышали все, кто стоял рядом:
— Боюсь, сейчас у вас уже две проблемы: дыра на брюках и дыра в репутации. Причём вторую, подозреваю, заштопать будет куда сложнее.
На мгновение повисла звенящая пауза. Люди ещё не успели понять, что именно произошло. Потом кто-то фыркнул. За ним засмеялся другой. И вдруг смех прокатился по залу волной, отражаясь от зеркальных стен. Кто-то уже без стеснения показывал на его брюки. Только тогда Глеб Разумовский с ужасом посмотрел вниз и осознал, о чём она пыталась предупредить его в самом начале. Он резко повернулся, пытаясь ладонью прикрыть прореху, но было поздно. Смеялись уже все. Даже те самые приятели, которые недавно одобряли его грубость.
Лицо его стало багровым. Теперь он выглядел уже не уверенным красавцем, а растерянным, раздавленным человеком. И в его глазах Елизавета вдруг заметила нечто странное. Не просто стыд. Это был страх. Настоящий, глубокий, почти животный страх — будто он испугался не насмешек, а чего-то гораздо серьёзнее.
Она спокойно взяла бокал с подноса проходившего мимо официанта и чуть приподняла подбородок.
— Кстати, совет на будущее, — сказала она негромко, но достаточно отчётливо, — прежде чем смеяться над человеком, убедитесь, что ваши собственные штаны целы. И что вам действительно есть, что прятать.
Она развернулась и пошла к отцу. Люди расступались перед ней сами. Константин Ильич встретил дочь довольной, слегка насмешливой улыбкой. Он давно заметил шум в другом конце зала и, кажется, уже понял, в чём дело.
— Что там произошло? — тихо спросил он, наклонившись к ней.
Елизавета взяла с подноса клубнику в шоколаде, откусила маленький кусочек и так же невозмутимо ответила:
— Ничего особенного. Просто у одного перспективного молодого человека вечер внезапно пошёл по швам.
А в другой части зала Глеб Разумовский, только что ставший главным объектом насмешек, поспешно уходил под приглушённый смех и шёпот гостей. Он прошёл к боковой двери, ведущей в служебный коридор, и Елизавета, провожая его взглядом, заметила странную деталь: прежде чем скрыться, он на секунду остановился и испуганно оглянулся на сцену. Не на неё — на сцену, где всё ещё находился её отец, принимая поздравления. В этом взгляде было что-то неприятное. Так не смотрят на обидчика. Так смотрят на человека, от которого зависит твоя судьба.
Елизавета слегка тряхнула головой, отгоняя неприятное ощущение. Показалось. Просто нервы. Просто свет. Просто его унижение. Но тонкий червячок сомнения уже поселился где-то внутри.
Праздник продолжался. Оркестр заиграл бодрее, гости потянулись к танцполу, официанты снова разносили шампанское. Константин Ильич принимал поздравления, обменивался с партнёрами короткими фразами, в которых порой было больше смысла, чем в длинных речах. Елизавета пыталась вернуться к роли хозяйки вечера, но взгляд Разумовского не выходил у неё из головы.
Около полуночи она вышла на террасу подышать. Ночной город мерцал внизу россыпью огней, прохладный ветер освежал лицо. И вдруг она услышала голоса. Совсем рядом, за плотной живой изгородью из декоративного можжевельника, отделявшей террасу от служебного входа. Двое мужчин говорили тихо, но ночной воздух доносил слова пугающе ясно.
— Ты всё испортил, — сказал первый голос, хриплый и незнакомый. — Из-за твоей дурацкой сцены она тебя запомнила. Теперь увидит — и сразу вспомнит. Ты понимаешь, что это провал?
— Я не знал, кто она! — ответил второй, и Елизавета сразу узнала Глеба Разумовского. Теперь его голос звучал нервно и оправдывающе. — Ты сам сказал: «незаметная девушка у окна», «никто особенный». А это дочь Воронцова! Ты меня подставил!