На юбилей хозяина крупнейшего строительного холдинга «Северный Парнас» собрались, казалось, все сливки общества. Просторный банкетный зал «Императорского клуба» сиял тёплым золотом: свет хрустальных люстр мягко растекался по зеркальным панелям, вспыхивал на бокалах и отражался в гладком малахите массивных колонн. Со сцены тихо звучал живой оркестр — ненавязчивый джаз, спокойный и дорогой, почти растворявшийся в общем гуле голосов. Официанты в идеально выглаженных белых рубашках бесшумно проходили между гостями, ловко забирали пустые фужеры и предлагали шампанское оттенка расплавленного янтаря.
Дамы в роскошных вечерних платьях обменивались улыбками — теми самыми, идеально отрепетированными, за которыми всегда прячется соперничество. Здесь мало кто пришёл просто поздравить именинника от души. Скорее, каждая считала необходимым показаться, продемонстрировать новое платье, украшения, спутника и напомнить окружающим о своём месте в этой иерархии. Мужчины в смокингах жали друг другу руки, хлопали по плечам, говорили громко и уверенно, но за их улыбками легко читалась привычная борьба влияний. Невидимая партия уже шла: каждый просчитывал ходы, взвешивал союзы и заранее прикидывал, кто сегодня может стать полезен.
Елизавета стояла немного в стороне, у огромного панорамного окна, за которым вечерний Северогорск переливался огнями. Машины внизу тянулись светящимися потоками, мокрый после дождя асфальт отражал вывески, фары и витринное сияние. Она медленно водила пальцем по тонкой ножке бокала и смотрела на зал так, будто наблюдала чужой спектакль, куда случайно попала без приглашения. В её осанке не было ни робости, ни скуки — только спокойное, слегка отстранённое любопытство человека, который давно привык смотреть на подобные сцены со стороны.
Такие вечера она не любила всей душой. Слишком много напускного блеска. Слишком много вежливости, за которой не было ничего живого. Слишком много людей, которые смотрели на тебя сверху вниз ровно до той секунды, пока не узнавали, кто твой отец. А стоило им услышать фамилию — и всё менялось мгновенно: появлялась улыбка, голос становился мягче, взгляд — внимательнее, а за этой внимательностью сразу проступал холодный расчёт. Елизавета научилась различать такие перемены безошибочно, как синоптик различает оттенки неба перед грозой.
Она едва заметно вздохнула и поправила складки тёмно-изумрудного платья, по подолу которого серебряной нитью был вышит узор папоротника. Платье было дорогое, сшитое специально для неё в одной из немногих мастерских города, где ещё умели работать с нестандартными фигурами. Оно сидело идеально, подчёркивало талию ровно так, как задумал модельер, и при каждом движении мягко переливалось. Но сама Елизавета всё равно чувствовала себя в нём так, словно временно надела чужую роль. Ей всегда казалось, что подобные наряды придуманы для женщин другого склада — лёгких, тонких, хрупких, тех, кто скользит по паркету, будто мотылёк. Елизавета такой никогда не была.
У неё были мягкие, округлые формы, которые не спрячешь даже самым удачным кроем. Она не была грузной или неуклюжей, но была заметно пышной — из тех женщин, о которых за спиной иногда говорят: «симпатичная, но ей бы похудеть». Макияж у неё был сдержанный: тушь, немного румян и помада нежного оттенка чайной розы. Она давно привыкла, что на подобных мероприятиях мужчины либо вообще не задерживают на ней взгляд, выбирая ярких красавиц в облегающих платьях, либо смотрят снисходительно, будто перед ними досадная ошибка в списке гостей. И странно, но это уже почти не задевало её. Скорее забавляло. В какой-то степени её внешность становилась невидимым плащом: можно было наблюдать, слушать, делать выводы — и оставаться вне игры.
Хотя раньше всё было иначе. В юности Елизавета болезненно переживала из-за своей фигуры. Сравнивала себя с одноклассницами, которые легко носили короткие юбки и ловили восхищённые взгляды мальчишек. Садилась на жёсткие диеты, тайком выливала суп в раковину, часами стояла перед зеркалом, пытаясь понять, какая причёска сделает её «женственнее», а какой фасон — хотя бы визуально тоньше.
Но отец довольно быстро вырвал из неё эту мучительную привычку. Константин Ильич Воронцов был человеком суровым, немногословным и прямым. О чувствах он говорил редко, комплименты делал почти никогда, но однажды, заметив, как дочь перед школьным вечером с ненавистью рассматривает себя в зеркале, произнёс фразу, которую она запомнила навсегда:
— Если человек видит в тебе только упаковку, значит, внутри у него самого пусто. А пустоту, Лиза, не заполнят ни бриллианты, ни чужое восхищение.
Тогда ей показалось, что это просто взрослая утешительная фраза. Но с годами она поняла: отец оказался прав. Более того, он дал ей ключ, которым потом открывались многие двери, закрытые для тех, кто всё ещё жил чужими оценками.