Она попыталась мысленно послать ноге приказ — вернуть тот привычный когда-то сигнал, путь которому оборвал инсульт. Ничего не произошло. Стиснув зубы, Варвара всем весом навалилась на опору и потянула бедро. В мышцах вспыхнула глухая, острая судорога. Нога наконец сдвинулась сантиметров на пять и тяжело опустилась в борозду.
Первый шаг.
Варвара встала на колени, здоровой рукой вырыла совком небольшую лунку в мягкой прогретой почве, опустила клубень и присыпала его. Затем ухватилась за натянутую верёвку и снова поднялась.
На каждое движение уходили хриплые выдохи, застилающий глаза пот и ругань, которой Варвара за все тридцать лет работы главным бухгалтером большого завода ни разу не позволяла себе. Пальцы справа оставались непослушными, но она упрямо продолжала: вкладывала картофелину в неподвижную кисть, придавливала к животу, левой рукой насильно распрямляла застывшие фаланги правой и добивалась, чтобы они обхватили грубоватую кожуру.
К двенадцати часам позади остались семь опор. Всего десять метров. В земле оказалось полведра картофеля.
Кисти почернели от грязи, под трикотажными брюками до крови протёрлись колени, халат насквозь пропитался потом, словно после купания в реке. Когда Варвара добралась обратно к дому, на ступеньки уже не хватило сил. Она устроилась на самой нижней, откинулась на перила и стала разглядывать аккуратную цепочку новых земляных бугорков. И неожиданно заметила: за всё это время ни разу не вспомнила ни лекарства, ни палату, ни сына. В голове оставалось одно: завтра нужно одолеть ещё пять кольев, пока картошка в ведре не начала вянуть.
К середине июня Егорыч без разговоров добавил ещё три ряда опор.
Вся деревня следила за её борьбой, испытывая одновременно тревогу и невысказанное восхищение. Поначалу у приезжавшей автолавки женщины перемывали ей кости: «Совсем Михайловну после удара рассудок оставил! На карачках по огороду елозит, людям смотреть стыдно! Согласилась бы на дом престарелых, там хотя бы присмотрят!» Мужчины обрывали эти разговоры: «Помолчали бы. Она за жизнь последними силами цепляется. Каждому бы такую силу перед смертью».
В июле север накрыло тяжёлым зноем. Над посадками непрерывной серой пеленой кружились слепни и мошка. Картофельная ботва вымахала до пояса — плотная, насыщенно-зелёная, сильная.
Теперь Варвара передвигалась не ползком. Она ходила.
Посреди длинной борозды она стояла, обхватив обеими ладонями отполированный прикосновениями берёзовый кол. Правую ногу сотрясала мелкая дрожь, мышцы подрагивали, зато носок больше не чертил по земле: стопа становилась на пятку. Неуклюже, тяжело, словно деревянная, но уже собственным усилием! Правая кисть, ещё три месяца назад безжизненно болтавшаяся вдоль тела, удерживала теперь небольшую тяпку. Варвара очищала посадки от сорняков. По крохотному участку за раз подрубала осот и лебеду, шептала ругательства сквозь стиснутые зубы и вытирала разъедающий глаза пот.
У ограды, прислонившись к граблям, молча наблюдал Степан.
— Не ворчи, Михайловна, — окликнул он её через межу. — Вчера полминуты на шаг тратила, а нынче двадцать секунд хватает. На Спас уже без этих подпорок зашагаешь.
— Зашагаю, — с трудом выдохнула Варвара, продолжая смотреть на грядку. — Деваться-то мне куда, к лешему.
И действительно зашагала.
Решающий день пришёл в первых числах августа вместе с неожиданной грозой.
Со стороны речных верховьев за несколько минут наползла чёрная туча. Резкий ветер пригнул берёзы возле бани, по широким листьям лопухов застучали первые крупные капли. Варвара находилась у дальнего края огорода и подвязывала помидоры под самодельным плёночным укрытием. Тут обрушился холодный ливень, ударил гром, от которого, казалось, вздрогнула почва, и налетевший порыв сдёрнул парник, забросив его на яблоню.
Варвару охватил страх. За себя она не подумала — стало страшно за вложенные силы, за бедные помидоры, каждый росток которых она выходила. Левой рукой схватила свалившуюся жердь, шагнула вперёд… И лишь возле самого забора, когда дождь уже бил в лицо плотной водяной завесой, заметила: поблизости нет ни одного берёзового кола.
Пятнадцать метров она преодолела без опоры. По раскисшей, скользкой глине, среди порывов ветра, удерживая равновесие всем телом, перенося вес на непослушную правую ногу. И ни разу не упала.
Под крышей дровяника Варвара прижалась промокшей спиной к сложенным поленьям и впервые за эти долгие, мучительные месяцы дала волю слезам. В них не было ни прежнего отчаяния, ни обиды. То были тяжёлые, горькие и одновременно счастливые слёзы человека, успевшего посмотреть в раскрытую могилу, а затем упереться подошвами в мокрую землю и вытолкнуть себя назад, к свету и жизни.
В первых числах сентября над деревней установилось бабье лето.
Воздух стал прозрачным и звонким, будто хрусталь. В нём смешивались запахи увядающих листьев, поспевшей рябины и свежей картошки — сладковатый, густой аромат достатка. Со всех северных огородов доносились звон вёдер и перекличка женских голосов.