Машина больничной скорой остановилась возле завалившейся ограды на деревенской окраине. Высадив пассажиров, она натужно заревела двигателем, выбираясь из размокшей глины, и покатила назад, к больничному городку. С реки налетал майский ветер, пропитанный влагой, запахом прошлогоднего перегноя и ледяным дыханием сугробов, ещё прятавшихся в таёжной чаще.
Игорь швырнул увесистую дорожную сумку на мокрый дощатый настил, раздражённо дёрнул застёжку ветровки и взглянул на мать с едва сдерживаемой, бессильной злостью. Ему предстояло добраться до пригородного автобуса, уходившего в пять, чтобы ещё до ночи оказаться в республиканской столице. В проектном бюро его ждали просроченные отчёты, но куда сильнее занимала мысли материнская трёхкомнатная квартира: они с Мариной уже прикинули, как использовать её для размена с ипотекой.
— Мам, до тебя вообще доходит, что ты сделала? — заговорил он с болезненным нажимом, приглушая голос ради соседских ушей. — Тебе всего пятьдесят четыре, а семь месяцев назад тебя накрыл обширный ишемический инсульт правого полушария! Доктора ведь ясно объяснили: парапарез, работать больше не сможешь, необходим непрерывный присмотр! Мы за пансионат на три месяца вперёд заплатили! За частный, где сиделки, где физиотерапевтические процедуры! А ты заупрямилась, отказ подписала и потащилась сюда, на край света, откуда к фельдшеру ещё три километра ногами топать! Кто тебе тут судно убирать станет?!
Варвара Михайловна замерла на верхней ступеньке родительского крыльца, до боли стиснув здоровой левой ладонью холодную алюминиевую рукоять трости. Вся правая сторона ощущалась посторонней, будто её наскоро приметали к телу из тяжёлой просмолённой мешковины: плечо беспомощно опустилось, пальцы застыли в неплотно сжатом кулаке, а негнущуюся ногу приходилось тащить, цепляя землю носком. И всё же в глубоких тёмно-серых глазах, прежде неизменно сдержанных и строгих, тлела такая несокрушимая решимость, что даже тридцатиоднолетний сын невольно отступал перед ней.
— Сама своё судно уберу, Игореша, — негромко ответила она, старательно выговаривая каждое слово. Говорить было тяжело, справа чуть проваливался угол рта, однако голос звучал твёрдо, без жалобного дрожания. — Ты меня раньше срока не отпевай. Иди к автобусу. Не успеешь ведь.
— Почему ты ничего слышать не хочешь! — вспыхнул Игорь, и наружу вырвалась давно накопленная обида. — Марина ребёнка ждёт! Второго! Нам жильё побольше нужно, мы собирались твою квартиру в аренду пустить, чтобы и сиделку оплачивать, и кредит тянуть! А ты… взяла и убежала, лишь бы нам всё наперекор сделать! Чтобы потом люди пальцами показывали: мать после инсульта в деревню умирать отправили!
Варвара Михайловна неторопливо повернула голову. Посмотрела на одичавший двор с ржавыми стеблями прошлогодних сорняков, на старую баньку, топившуюся по-чёрному, на потемневшие под дождями брёвна пятистенного дома. Когда-то здесь звучали голоса её отца и матери — обыкновенных северных крестьян, крепких духом людей, за всю жизнь ни перед кем не привыкших гнуть спину.
— На эту квартиру я сама заработала, тридцать лет заводские счета на себе держала, — отозвалась она низким, лишённым злобы голосом. — И заканчивать жизнь на учрежденческой кровати, под надзором посторонних женщин, не собираюсь. А вам с Мариной… вам видеть мою беспомощность тяжело. Неловко вам, что мать начальницей была, а стала лишней ношей. Езжай, сын. Только дверь прикрой.
Игорь ещё с минуту стоял, шумно дыша влажным воздухом. Затем резко повёл плечом, повернулся и двинулся по размытой колее к большой дороге, ни разу не посмотрев назад. Скрипнув, словно пожаловавшись, за ним затворилась калитка.
Варвара осталась совсем одна.
Первые семь дней в осиротевшем родительском доме тянулись так, словно она понемногу погружалась в ледяную прорубь. После смерти отца окна здесь были заколочены четыре года. Комнаты хранили запах остывшей кирпичной печи, пересохших берёзовых веников и старой, слежавшейся пыли. Даже на чайник горячей воды уходило минут сорок: левой рукой найти спички, непослушным правым локтем удержать коробок, высечь огонёк, подтащить ковш с водой из колодца. Вёдра с нею соседи заранее поставили в сенях к её приезду.
За эту неделю она дважды рухнула на выкрашенные доски кухонного пола. Подламывалась правая нога, трость со стуком улетала прочь, и Варвара оседала тяжёлым, совершенно беспомощным телом. По полчаса оставалась лежать в темноте, прижав лоб к шероховатому дереву и до крови закусив губу, лишь бы не закричать так, что услышит вся деревня. В памяти неумолчно гремел голос столичного профессора: «В вашем возрасте, в пятьдесят четыре, нейропластичность уже понижена. На чудо рассчитывать не надо, Савина. Примите положение. Инвалидное кресло, ходунки, приспособленное пространство. Кисть тренируйте эспандером, однако прежнюю способность ходить целиком вернуть не получится».
«Примите положение», — снова и снова стучало у неё в висках.