Игорь добрался до деревни первой утренней маршруткой.
О приезде он матери не сообщил: Марина убедила ехать внезапно, пока Варвара Михайловна перед зимними холодами совсем не оказалась прикованной к постели. Тридцатиоднолетний мужчина держал под мышкой плотную папку белого цвета. Внутри были заранее подготовлены бумаги: доверенность, позволявшая распоряжаться квартирой в столице, и соглашение с частным геронтологическим центром в районном городе. Место там они с женой всё же сумели получить через знакомых из департамента. Шагая по деревенской улице, Игорь чувствовал тяжёлую, тоскливую вину. Он уже представлял лекарственный запах, закрытые занавесками окна, бессильные материнские упрёки и мучительное обсуждение продажи квартиры.
Он приоткрыл калитку родного двора. Здесь оказалось на удивление прибрано: дорожки тщательно подметены, под крышей ровными рядами уложены дрова, прохудившиеся места старого штакетника заменены свежими дощечками.
Внутри дома было пусто. Дверь не заперли — лишь прикрыли на крючок.
Миновав сени, Игорь вышел к огороду и застыл на меже. Из руки выпал огрызок яблока, которое он доедал по пути.
Впереди лежал образцово убранный участок. Срезанную ботву сложили в компост, а вдоль недавно вскопанных борозд тянулись ряды корзин из ивовых прутьев. Каждая была полна сухих, крупных картофелин с розоватыми боками. От земли исходил тёплый запах солнца и тишины.
В самом центре огорода стояла мать.
Варвара Михайловна выпрямилась во весь рост и прочно опиралась на обе ноги. Тёмно-синий хлопчатобумажный халат был прежним, зато исчез перекос опущенных плеч. Загар придал лицу бронзовый оттенок, под глазами больше не лежала больничная серая тень. Взгляд оставался серым, но теперь в нём было столько ясности, спокойной власти и уверенности, что у Игоря сдавило горло.
Обеими руками она держала штыковую лопату: левой обхватывала черенок, а правой — ещё немного согнутой, однако сильной и послушной — придерживала лезвие, очищая его деревянной щепкой от приставшего комка. Ни ходунков, ни трости возле неё не было. Только у борозды валялись берёзовые колья, в которых отпала нужда.
Игорь подался вперёд. Сухой сучок под подошвой кроссовка громко хрустнул, выдав его присутствие.
Услышав звук, Варвара неторопливо обернулась. Посмотрела на сына, затем на белую папку, которую тот держал в опущенной руке. Ни один мускул на лице не шевельнулся. Строгие черты не выразили ни радостного волнения, ни осуждения, ни даже удивления.
— Мам?.. — хрипло произнёс растерявшийся Игорь. В зажатых пальцах задрожала папка с бумагами. — Ты как же… Неужели сама?..
Варвара поставила лопату на землю, провела по лбу тыльной стороной правой кисти и долго, не отводя глаз, смотрела на него.
— Сама, Игореша. Копать за меня здесь некому. Земле руки чужого человека не нужны.
Игорь приблизился, умудряясь спотыкаться даже на гладкой дорожке, и всё смотрел на то, как прямо и уверенно она движется. Он словно впервые видел эту женщину. Перед ним была не разбитая недугом старуха, которую они с Мариной заранее вычеркнули из полноценной жизни. Здесь стояла крепкая, величавая хозяйка северного дома, отстоявшая право распоряжаться собой ценой такой нечеловеческой работы, о которой городские мальчики в аккуратных ветровках даже представить не могли.
— Мы ведь… мы с Мариной решили… — забормотал он, убирая за спину белую папку, будто что-то украденное. — Подумали, одной тебе зимой трудно придётся… Я вот помочь добрался…
На губах Варвары мелькнул едва различимый изгиб усмешки. Правая щека уже почти полностью повиновалась, и лишь слабая тень возле виска напоминала о перенесённом инсульте.
— Помощь пригодится, — ровно ответила она и указала на урожай. — Возьми те два ведра, носи в подпол. Сорок мешков у меня в этом году вышло. Зимовать долго, а картошечка здоровая, парши нет. Вам с Мариной пять мешков выделю, в город отвезёте. Для внука. Пусть ест настоящее, а не покупную химию.
Игорь не спеша положил папку на край межи, подошёл к полной корзине и обхватил ручки. Пальцы никак не переставали дрожать. Приподняв тяжесть, он направился к дому, но вдруг замедлил шаг, обернулся и встретился с материнским взглядом. Исчезли и привычное раздражённое снисхождение, и расчёт. Остался один стыд — горячий, обжигающий, сыновний, от которого горят уши и невозможно сглотнуть пересохшим горлом.
— Мам, прости меня, — едва слышно произнёс он.
Варвара погрузила лопату в мягкую землю борозды, подошла вплотную и правой ладонью, загрубевшей от труда, пропахшей почвой и полынью, крепко поправила ему воротник синей ветровки. Той самой рукой, которую считали мёртвой и на которой врачи уже поставили крест.
— Иди уж, помощник. Картошку переноси. А мне самовар пора ставить. Сегодня чай со смородиновыми листьями заварим. Со свежими.
Она повернулась и направилась по дощатому настилу к крыльцу. Шаг оставался немного прихрамывающим, но был лёгким, уверенным и свободным. Впереди ждал её дом — тёплый, оживший, так и не покорившийся беде.