На восьмые сутки Варвара с огромным трудом добралась ползком до стоявшего возле печи сундука, упёрлась в лавку и поднялась. Потом подступила к покрытому пылью окну, за которым начинался огород.
Там лежали десять соток густой, чёрной, напитанной влагой земли. Она словно дышала. После майских ливней над ней поднимался пар в редких лучах северного солнца, и вся она будто звала: дай семена, проведи плугом, приложи руки. Покойная мать Варвары, Пелагея Васильевна, любила повторять: «Земля ведь живая, доченька. Обмана не принимает, зато если с поклоном к ней подступишь — любую болезнь из тебя по капельке выберет. В ней сила материнская, глубинная: и мёртвого на ноги поставит, если он сам от жизни не откажется».
Варвара опустила глаза на ноги в серых тренировочных брюках и старых, разношенных ботинках. Слева — крепкая, жилистая, послушная. Справа — неподвижная, чужеродная, словно грубо вырубленная из деревянной колоды.
— Нет уж, — выдавила она хриплым голосом в тишину дома. — В приют для немощных меня не отправите.
Она набросила тёмно-синий рабочий халат, подхватила трость и выбралась наружу.
На грядках от трости не оказалось никакого толку. Металлический конец с мерзким хлюпаньем проваливался в рыхлую землю сантиметров на двадцать, опора исчезала, и Варвару заваливало набок. Первые два метра вдоль мокрой межи она преодолела на четвереньках, ободрав колени о сухие крапивные стебли, а потом замерла. Грязь размазалась по лицу, набилась под ногти здоровой руки. От ярости на собственное бессилие стиснуло горло, стало трудно вдохнуть.
— Ты что там на четвереньках, Михайловна? Клад откопать надумала? — донёсся от межи спокойный голос с хрипотцой.
Варвара вскинула голову. Возле ограды стоял сосед, Степан Егорович, которому исполнилось шестьдесят восемь. Когда-то он был звеньевым совхозного гаража — коренастый, хмурый человек, напоминавший обветренный лиственничный пень. Односельчане его побаивались: нрав тяжёлый, язык прямой, каждое слово ложилось так, будто ударяли обухом.
Попробовав приподняться на локте, Варвара почувствовала, как от унижения вспыхнули щёки.
— Оставь меня, Егорыч. И так невмоготу.
Но Степан никуда не пошёл. Не принялся вздыхать, не кинулся поднимать её под сочувственные причитания, от которых в городе Варвару уже мутило. Просто переступил невысокую оградку, приблизился и остановился, разглядывая сверху её заляпанный землёй халат.
— Сын уехал, значит? — осведомился он.
— Уехал.
— Ну и ладно. Нечего взрослому здоровому мужику над женскими слезами стоять. Ты-то зачем в грязь улеглась? Уже середина мая, картофель в землю просится. Полосу тебе совхозным трактором вспахали, я Федьку уговорил, пока выпить не успел. Только борозды за тебя кто делать будет? Александр Сергеевич?
— У тебя глаз нет, Степан?! — закричала Варвара, и по щекам покатились слёзы. — Неужели не замечаешь?! У меня полтела мёртвое! Ногу не передвинуть, рука болтается! О какой картошке речь?! Я и до уборной не всякий раз добираюсь!
Степан опустился на корточки, зачерпнул ладонью чернозём, растёр его шершавыми пальцами и поднёс к носу.
— Жалеть земля не умеет, Варвара, — произнёс он тихо и твёрдо. — Ей без разницы, кем ты командовала или чьи полы мыла, вся ты целая или наполовину. Ей труд подавай. Просидишь в доме на мягкой постели — к осени паралич тебя окончательно согнёт, тогда Игореша твой уже с нотариусом пожалует. Выйдешь работать — или на воздухе помрёшь, тоже ведь не худшая доля, или опять ходить начнёшь. Тут тебе решать.
Он выпрямился, направился к своему дому, а минут через десять появился снова. Нёс две связки прочных берёзовых кольев, толщиной примерно с руку, тщательно обтёсанных, и увесистую деревянную колотушку.
Не говоря ни слова, Егорыч принялся забивать опоры вдоль главной межи, отмеряя между ними по полтора шага. Десяток кольев ушёл в землю на полметра. Между ними он туго протянул в два уровня толстую пеньковую верёвку. Вдоль огорода на тридцать метров вытянулось нечто похожее на перила.
— Получай свои ходунки, — сказал он, уронив колотушку в траву. — А трость убери, ей место на асфальте. За колья цепляйся. Доберёшься до конца — два ведра картофеля высадишь. Не доберёшься — птицам достанется. Семенные клубни я в сенях поставил. Небольшие, зато сорт хороший, «удача».
С этими словами он ушёл, даже не оставив времени поблагодарить.
Утром следующего дня начались мучения, для которых в медицинских книгах не находилось описания.
В шесть часов Варвара уже выбиралась на грядки. Над изрезанной верхушками тайги линией горизонта едва показалось солнце, на траве холодным серебром лежала роса. Она подволокла ведро семенной картошки к первой опоре. Здоровой ладонью намертво обхватила шероховатый берёзовый стволик. Правая нога оставалась на месте, тяжёлая, будто отлитая из чугуна.
— Иди, — вслух велела она себе. — Двигайся, проклятая.