Вместо этого я открыла шкафчик, где свекровь держала крупы и специи. Понюхала корицу — обычный запах. Проверила овсянку — тоже ничего странного. Тогда что же было в каше?
Ответ нашёлся почти случайно. Я заглянула в маленькое ведро под раковиной, куда Мария Ивановна выбрасывала упаковки. Среди мусора лежал небольшой пузырёк из тёмного стекла, почти пустой. Я достала его двумя пальцами. Этикетка была надорвана, но часть надписи всё ещё читалась: «Настойка…» — дальше буквы расплывались. На дне оставалось немного тёмной жидкости с резким травяным запахом. Именно его я почувствовала в каше.
Пальцы похолодели. Я зажала пузырёк в руке, поднялась к себе и спрятала его в ящик с бельём. Сердце билось где-то в горле.
Вечером вернулся Максим. Я встретила его в прихожей, не понимая, с чего начать. Он выглядел усталым, но, увидев меня, улыбнулся.
— Привет, зай. Что у вас случилось? Мама звонила, сказала, Люда в больнице. Что произошло?
— Отравление, — ответила я, стараясь говорить спокойно. — Съела что-то не то.
— Кашу, которую мама приготовила, — раздалось позади.
Я обернулась. В дверях стояла Мария Ивановна. Бледная, измученная, с покрасневшими глазами. Она смотрела прямо на меня.
— Мам, как Люда? — Максим подошёл к ней и обнял.
— Плохо. Врачи говорят, что это не похоже на обычное отравление. Возможно, воздействие какого-то токсичного вещества. Анализы взяли, завтра будут результаты.
Она снова посмотрела на меня, и я поняла: она всё знает. Знает, что я поменяла тарелки. И понимает, что каша предназначалась мне. Но сказать об этом при Максиме не может, потому что тогда придётся признаться во всём.
— Аня, — сказала свекровь слишком ровным голосом. — Помоги мне разобрать сумки. Я привезла Людины вещи.
Мы прошли на кухню. Максим поднялся наверх принять душ. Как только его шаги стихли, Мария Ивановна резко повернулась ко мне.
— Ты знала, — прошипела она. — Ты всё поняла и специально поменяла тарелки.
Я посмотрела ей прямо в глаза. Страх исчез. Осталась только холодная злость.
— Да, поняла. Потому что ваша каша пахла так, что я не могла её есть. Я не идиотка, Мария Ивановна. Что вы туда добавили? Вот это? — я достала из кармана пузырёк и положила на стол.
Свекровь побелела. Она схватила пузырёк, поднесла к глазам, и её рука задрожала.
— Где ты это нашла?
— В мусоре. Вы плохо спрятали.
Она опустилась на стул и закрыла лицо ладонями. Плечи её затряслись. Я смотрела на неё без жалости. Только с ледяным любопытством.
— Это яд? Вы хотели меня отравить?
— Нет! — она резко подняла голову. — Нет, это не яд! Это… просто сильное слабительное. Я хотела тебя проучить.
— Проучить? — я едва поверила своим ушам. — За что?
— За то, что ты моего сына не слушаешь! За то, что детей до сих пор нет! За то, что живёшь в моём доме и строишь из себя хозяйку! — она сорвалась на крик. — Я думала, ты полдня проведёшь в туалете, помучаешься, а Максим увидит, какая ты слабая и никчёмная!
Я смотрела на неё и не могла осознать услышанное. Семь лет я терпела её замечания, холодность, презрение. Но представить, что она способна на такое, было невозможно.
— А если бы мне стало плохо сильнее? Если бы у меня была аллергия или проблемы с желудком? Вы об этом подумали?
— В инструкции было написано, что средство для наружного применения! — вдруг выкрикнула она. — Но я прочитала, что если чуть-чуть добавить в еду, будет слабительный эффект. Я не знала, что Люде станет так плохо! Я не хотела навредить дочери!
— Но хотели навредить мне, — спокойно закончила я.
В этот момент на кухню спустился Максим. Он увидел нас: мать плачет, я сижу с каменным лицом, на столе лежит тёмный пузырёк.
— Что здесь происходит? — спросил он.
Я взяла пузырёк и протянула ему.
— Твоя мать хотела меня «проучить» и подмешала это в кашу. Я поменяла тарелки с Людой. Теперь Люда в больнице.
Максим перевёл взгляд с меня на мать. Его лицо становилось всё жёстче.
— Мама, это правда?
Мария Ивановна зарыдала. Она пыталась оправдываться, сбивалась, говорила что-то про нервы, про дом, про семью. Но Максим остановил её.
— Хватит. Я услышал достаточно.
Он подошёл ко мне и взял за руку.
— Собирай вещи. Мы уезжаем.
— Куда? — растерялась я.
— Снимем квартиру. Сегодня же. Я больше не позволю тебе жить в этом аду.
Мария Ивановна вскочила, попыталась схватить его за руку, но он отстранился.
— Ты чуть не убила человека, мама. Не важно, мою жену или свою дочь. Ты перешла черту. Я не знаю, смогу ли когда-нибудь тебя простить.
Мы поднялись наверх. Я складывала вещи дрожащими руками. Максим молча помогал. Только у двери он остановился и обнял меня.
— Прости меня, — прошептал он. — Прости, что я так долго ничего не замечал. Что позволял им обращаться с тобой так.
Я ничего не ответила. Слёзы катились по щекам, но это были уже не слёзы страха. Это было облегчение. Наконец-то кошмар закончился.