Я замерла, следя за лицом золовки.
Людмила поморщилась.
«Какая-то горькая. Ты корицы переборщила?»
«Не может быть», — Мария Ивановна быстро подошла к плите, взяла банку с корицей и понюхала. — «С корицей всё нормально».
Но Люда уже съела ещё пару ложек. Вкус ей явно не нравился, но она продолжала, видимо, не желая обижать мать.
«Правда горчит», — сказала она, запивая чаем. — «Может, овсянка старая?»
Мария Ивановна нервно мяла край фартука. Я видела, как её лицо то краснеет, то становится почти серым. Она явно не была готова к такому повороту.
Прошло около десяти минут. Мы сидели почти молча. Я жевала хлеб с маслом, Людмила допивала чай, а свекровь стояла у раковины и мыла посуду. На первый взгляд — обычное семейное утро.
И вдруг Людмила резко схватилась за живот.
«Ой», — выдохнула она, сгибаясь пополам. — «Что-то живот скрутило».
Мария Ивановна мгновенно обернулась.
«Что такое? Где болит?»
«Живот», — Людмила побледнела. — «Прямо режет изнутри. И тошнит».
По моей спине пробежал холод. Неужели я оказалась права? Неужели в каше действительно было что-то лишнее?
«Может, молоко было несвежее?» — осторожно сказала я, стараясь не выдать дрожь в голосе.
«Да нет, я проверяла», — резко ответила свекровь, но уверенности в её голосе уже не было.
Людмила поднялась, прижимая руки к животу.
«Мне срочно в туалет».
Она почти выбежала из кухни. Мы с Марией Ивановной остались вдвоём. Свекровь стояла посреди кухни и смотрела на меня так, будто я только что раскрыла её самый страшный секрет. В её глазах был ужас.
«Наверное, молоко всё-таки испортилось», — пробормотала она. Но фальшь в её словах была слишком очевидной.
Из туалета донеслись звуки, после которых сомневаться уже не приходилось: Людмиле стало очень плохо. Она стонала, ругалась, и было понятно, что боль усиливается.
Я сидела за столом, чувствуя, как внутри поднимается тошнота. Не от звуков, а от осознания: если бы я не поменяла тарелки, сейчас на её месте была бы я. Это я бы корчилась от боли, а Людмила спокойно собиралась бы на пробежку.
Мария Ивановна металась по кухне, открывала шкафчики, что-то искала. Лицо у неё стало землистым, руки дрожали.
«Может, уголь ей дать?» — бормотала она.
«Он у вас есть?» — спросила я.
«Должен быть в аптечке… где-то…»
Людмила вышла из туалета, держась за стену. Вид у неё был страшный: бледная, растрёпанная, со слезами на глазах.
«Мам, у меня очень болит живот», — простонала она. — «И всё не прекращается. Что это такое?»
«Не знаю, доченька, не знаю», — Мария Ивановна обняла её. — «Может, ты вчера что-то съела?»
«Ничего я не ела. Только твою кашу сейчас».
Людмила снова согнулась.
«Ой, опять!»
Она бросилась обратно в туалет. Звуки оттуда становились всё тревожнее. Я поняла, что дальше молчать нельзя. Что бы ни оказалось в каше, Люде становилось хуже. А если это не просто несвежий продукт? А если настоящее отравление?
«Мария Ивановна, — сказала я ровно, хотя внутри всё дрожало. — Вы точно уверены, что…
…что именно вы добавили в эту кашу?»
Вопрос повис между нами, вязкий и тяжёлый, как тот самый запах, который я почувствовала с самого начала. Свекровь вздрогнула, будто я ударила её по лицу. Она открыла рот, но в этот момент из коридора донёсся крик Людмилы:
— Господи, мне плохо! Вызовите скорую!
Мария Ивановна сорвалась с места неожиданно быстро. Она бросилась в прихожую к телефону. Я осталась на кухне и смотрела на две тарелки: передо мной хлеб с маслом, а рядом недоеденная каша Людмилы. Не раздумывая, я схватила тарелку с остатками и выбросила содержимое в мусорное ведро. Ложку сполоснула под краном и положила в сушилку.
Зачем я это сделала? Наверное, сработал страх. Если там правда было что-то опасное, если приедет полиция, если найдут остатки… Я уже не понимала, как правильно поступать. Тело действовало быстрее головы.
Через десять минут приехала скорая. Врачи быстро осмотрели Людмилу. Она лежала на диване в гостиной, согнувшись от боли, и тихо стонала. Давление у неё упало, пульс был слабым, её трясло.
— Что она ела? — строго спросила врач.
— Овсяную кашу, — дрожащим голосом ответила Мария Ивановна. — Я… я утром готовила.
— Кто-нибудь ещё ел эту кашу?
— Нет. Только она, — прошептала свекровь и резко посмотрела на меня. В её взгляде смешались страх, ненависть и отчаяние.
Врач нахмурилась.
— Похоже на сильное пищевое отравление, но реакция слишком острая. Возможен аллерген или токсическое воздействие. Нужно в больницу. Срочно.
Людмилу увезли. Мария Ивановна поехала вместе с ней, перед уходом бросив мне:
— Сиди дома. Максиму не звони. Не отвлекай его на работе. Мы сами разберёмся.
Я осталась одна в огромном доме. Тишина давила на уши. Я подошла к мусорному ведру и долго смотрела на выброшенную кашу. Сверху уже лежали очистки и пустая упаковка от молока. Я хотела достать остатки, но меня замутило от одной мысли.