Я не сказала ни слова. Развернулась и вышла в подъезд. Достала телефон. Номер участкового я записала ещё полгода назад, когда Тамара Петровна впервые завела разговор о «временной прописке» для племянника. На всякий случай. Вот этот случай и настал.
— Алексей Иванович? Это Анна Смирнова, квартира сорок два. У меня незаконное проникновение в жильё. В квартире находятся посторонние люди. Да. Жду.
Я вернулась обратно. Села на стул в прихожей и стала ждать. Катя выскочила из комнаты:
— Ань, ты что делаешь? Кому ты звонила?
— В полицию.
Лицо золовки побелело. Тамара Петровна вылетела следом и схватилась за сердце:
— Ты с ума сошла? Какая полиция? Мы же семья!
— Это моя квартира. Вы вошли сюда без моего разрешения. Это называется незаконное проникновение.
Участковый приехал минут через двадцать. Молодой парень с уставшими глазами, но говорил чётко. Выслушал меня. Потом выслушал крики Тамары Петровны про «родную кровь» и «детей на улицу». Посмотрел документы на квартиру. И спокойно сказал:
— Граждане, вам нужно покинуть помещение. Собственник против вашего нахождения здесь.
Тамара Петровна кричала. Катя рыдала. Дети ревели все трое. Я стояла у стены и смотрела, как они собирают вещи. Чемоданы, сумки, пакеты — всё выносили на лестничную клетку. Соседка из сорок первой приоткрыла дверь и тут же закрыла. Консьержка внизу потом, наверное, ещё неделю пересказывала эту сцену.
— Змея! — бросила Тамара Петровна, когда последняя сумка оказалась за порогом. — Родных детей на лестницу вышвырнула! Ни совести, ни стыда!
Двери лифта закрылись. Я осталась одна в пустой, гулкой тишине своей квартиры. Руки тряслись. Я сползла по стене на пол и просидела так, наверное, минут десять. Потом поднялась, вызвала мастера и в тот же вечер сменила замки. Оба.
Павел вернулся поздно. Долго пытался открыть дверь. Потом начал звонить. Я открыла.
— Что ты натворила? — он был бледный как мел. — Мать в истерике. Катя у неё, дети перепуганные. Ты полицию вызвала? На мою мать? На мою сестру?
— Ты дал ей ключи от моей квартиры. Без моего согласия. Она привела туда людей. В мой дом.
— Это моя семья! — он почти сорвался на крик. — А ты выставила их, как собак!
— Паш, — я смотрела на него и чувствовала только усталость. — Это моя квартира. Не твоя. Не твоей мамы. Моя. Если ты до сих пор этого не понимаешь, нам правда есть о чём подумать.
Он развернулся и ушёл. Хлопнул дверью. Я услышала, как приехал лифт. Потом — тишина. Я села на кухне и налила себе чай. Руки всё ещё дрожали, но внутри появилось странное новое чувство. Свобода. И горечь. Одновременно.
ФИНАЛ
Прошло три недели.
Павел сейчас живёт у матери. Звонит редко, разговаривает сухо. Говорит: «Думаю». Я его не тороплю. Замки новые, в квартире спокойно. По вечерам я читаю в своём кабинете, за своим столом, и никто больше не заглядывает мне через плечо.
Тамара Петровна, как рассказала общая знакомая, написала заявление в опеку. Пыталась доказать, что я «опасна для детей», раз «выгнала их на лестницу». Катя всё подтвердила. Участковый только махнул рукой. В возбуждении дела отказали.
Деньги, которые я откладывала на отпуск, ушли на камеру в дверной глазок и консультацию юриста. Почти сто пятьдесят тысяч. Моих, добрачных. Юрист сказал, что я действовала правильно. По закону.
Но иногда по ночам мне снятся глаза Вани, младшего. Он сидел на полу в прихожей и смотрел на меня так, будто не понимал, почему тётя Аня вдруг стала злой. И я просыпаюсь с тяжестью внутри.
Закон — это закон. А люди — это люди.
Что скажете, девочки? Я перегнула, когда вызвала полицию и выставила их на лестничную клетку? Или с такими, как моя свекровь, иначе просто нельзя? Как бы вы поступили на моём месте?