После похорон мужа я не плакала. Не потому, что не любила его, — мы прожили вместе сорок два года, пережили всё: и нищету, и болезни, и радости, которых, если честно, было не так уж много. Я не плакала, потому что слёзы застряли где-то глубоко внутри, словно тяжёлый камень в горле. Они не выходили наружу — ни тогда, у могилы, ни позже, когда соседка принесла кутью и сказала:
— Ну что же, Валентина Петровна, держитесь.
Я кивнула, вежливо улыбнулась и закрыла дверь.
Андрей, мой сын, стоял рядом со мной на похоронах. Высокий, стройный, в дорогом чёрном костюме, который, наверное, стоил больше, чем моя пенсия за полгода. Он держал меня под локоть, как положено, как принято в приличных семьях. Но его рука была холодной. Не из-за погоды — от равнодушия. Казалось, он поддерживал не мать, а какую-то обязанность. Тяжёлую ношу.
На поминках он произносил тосты. Говорил красиво, громко, с паузами и выразительными жестами. Все кивали и восхищались:
— Какой сын! Какой красавец! Какой умница!
Я сидела в углу и смотрела на него. На его лицо — такое знакомое и одновременно такое чужое. Глаза — мои. Нос — отцовский. Улыбка — чужая. Улыбка человека, который давно перестал быть моим ребёнком.
На третий день после похорон он зашёл ко мне. Я как раз варила кофе — муж всегда любил по утрам крепкий кофе с молоком, без сахара. Эта привычка осталась. Андрей сел за кухонный стол и положил передо мной ключи от машины и паспорт.
— Мама, — сказал он, — я всё обдумал. Тебе будет лучше в пансионате. В лесу. Там тихо, уютно, уход хороший. Воздух чище, люди свои — пенсионеры, такие же, как ты. Не стоит тебе одной оставаться в квартире. Ты ведь помнишь, как болел папа… С тобой тоже может…
Он не договорил. Но я поняла. Он сказал: «Ты тоже можешь умереть». Или, если говорить точнее: «Тебе нужно умереть — и желательно как можно скорее, чтобы не мешать».
Я молчала. Пила кофе. Горячий. Он обжигал губы, но я продолжала пить. Чтобы руки не задрожали. Чтобы не закричать. Чтобы не швырнуть в него чашку.
— Квартира… — начал он. — И бизнес… Теперь они мои. Папа ещё год назад всё оформил на меня. Ты же знаешь, он всегда думал обо мне. Хотел, чтобы я не чувствовал себя обделённым. Чтобы не было споров.
Я знала. Знала, что муж за год до смерти переоформил всё на сына. Даже не спросив меня. Я не возражала. Думала: «Ну и пусть. Главное, чтобы сын был рядом. Чтобы заботился обо мне».
Какая же я была наивная дура.
— Ты ведь понимаешь, — продолжал он, — что тебе самой там не место. Ты не справишься. Ты… устала. Ты… старая.
Последнее слово он произнёс мягко. Почти сочувственно. Будто поставил диагноз. Будто я была сломанной вещью, которую давно пора выбросить.
— Когда? — спросила я.
Он, наверное, ожидал слёз, криков и угроз. А я просто спросила: «Когда?»
— Завтра, — ответил он. — Утром заеду. Всё уже оформлено. Тебе даже не нужно собирать вещи — там всё есть. Возьми только самое необходимое. И… не переживай. Я буду навещать тебя. Конечно.
Он соврал. Я уже тогда знала, что он не приедет. Ни разу.
Утром он приехал на своём «Мерседесе». Я вышла с чемоданом. В нём лежали фотография мужа, паспорт, немного денег, которые я тайком откладывала много лет, и блокнот с рецептами моих любимых блюд. Тех, которые муж ел с удовольствием.
Андрей открыл багажник и забросил туда мой чемодан, словно мешок с картошкой. Потом распахнул передо мной дверцу. Я села на заднее сиденье. Он даже не сказал: «Поехали». Просто завёл двигатель и выехал со двора.
Мы ехали молча. Город остался позади. Потом начались окраины. Затем лес. Дорога становилась всё уже, постепенно превращаясь в грунтовку, усеянную ямами. Я смотрела в окно. Деревья. Тишина. Птицы. Красота. И страх.
— Андрей, — сказала я, — а где именно находится этот пансионат?
Он ответил не сразу. Потом бросил через плечо:
— Скоро увидишь.
Ещё через двадцать минут он свернул на узкую лесную дорогу. Машину подбрасывало на кочках. Я вцепилась в ручку двери. Сердце бешено колотилось. Не от тряски. От дурного предчувствия.
Он остановил машину, вышел и открыл мне дверцу. Я тоже вышла. Вокруг не было ни души. Ни здания, ни забора. Только лес — густой, тёмный и безмолвный.
— Вот, — сказал он. — Твоё место.
Я оглянулась. Посмотрела на него, на его лицо. Оно было спокойным. Даже довольным.
— Что значит «моё место»? — спросила я.
— То и значит, — ответил он. — Ты всё прекрасно понимаешь. Здесь тебе будет лучше. Тихо. Спокойно. Никто не побеспокоит.
Он поставил рядом со мной сумку.
— Еды хватит на несколько дней. А дальше… Ну, ты ведь умная женщина. Разберёшься.
Я застыла. В голове стоял белый шум, словно кто-то выключил звук у всего мира.
— Ты… ты оставляешь меня здесь? В лесу?
Он пожал плечами.
— Не оставляю. Просто… отпускаю. Ты всё равно скоро уйдёшь. Зачем тебе квартира? Зачем тебе город? Ты мне мешаешь. Если честно, ты для меня всего лишь напоминание о том, что я должен хоть что-то чувствовать. А я не хочу. У меня своя жизнь. Своя семья. Жена, дети… Они не хотят жить с бабушкой. Особенно с такой… уставшей.