— Мама? — встревоженно спросила она.
Окуневская отрицательно покачала головой, продолжая стоять возле двери. Она лихорадочно пыталась вспомнить, где раньше слышала этот голос. И внезапно перед ней возникли тот праздничный приём, жена министра иностранных дел и её запоминающийся акцент. Татьяна тут же начала стучать в стену, но ответа не получила.
Позднее в тринадцатой камере повернулся ключ, и актриса снова прижалась к двери. Порядок вызова на допрос она уже успела выучить до мельчайших подробностей. Заключённые должны были подняться со своих мест, старший смены пристально смотрел на вызываемую женщину, спрашивал фамилию, имя, отчество и год рождения, после чего произносил: «На допрос».
Но за стеной вновь прозвучал знакомый акцент, а вместо фамилии женщина опять назвала только номер.
— Это Жемчужина, — едва слышно, почти одними губами, произнесла Окуневская. — Жена Молотова.
Нэди совершенно не удивилась. Вероятно, за пять лет заключения она уже успела услышать немало подобных историй. Сокамерница объяснила, что особо важных людей содержат не под настоящими фамилиями, а под номерами, чтобы даже рядовые надзиратели не понимали, кого именно охраняют.
Жемчужина
Задумайтесь над этим, читатель. Внутренняя тюрьма МГБ, где даже поворот ключа регулировался строгими инструкциями, не доверяла собственным сотрудникам настоящую фамилию арестованной. Человека превращали в безымянный номер, словно чемодан, сданный в камеру хранения. Однако актриса, всего однажды встретившая эту женщину на приёме, узнала её голос за несколько секунд утреннего обхода. Система тщательно защищала свои тайны от собственных служащих, но оказалась бессильной перед памятью чужого человека.
Одной ночью в четырнадцатую камеру принесли пятую кровать, после чего туда ввели новую заключённую. Едва переступив порог, женщина с заметной гордостью представилась:
— Я Мельник-Соколинская, личный секретарь Полины Семёновны Жемчужиной.
По словам секретарши, на Лубянке она оказалась по недоразумению и должна была покинуть тюрьму сразу после выяснения всех обстоятельств. Женщина подчёркивала, что является членом партии едва ли не с младенчества, а с новыми сокамерницами разговаривала так, словно перед ней действительно находились враги народа.
Нэди немедленно предупредила остальных, что при новенькой нельзя обсуждать ничего важного, а перестукиваться с соседней камерой тем более не следует. Через несколько дней Мельник-Соколинскую увели. Тогда Нэди подвела итог случившемуся в свойственной ей манере: по её словам, у тюремного руководства произошла серьёзная ошибка.
Начальницу и её подчинённую по неосторожности разместили через стену друг от друга. Тюрьма скрывала одну женщину под номером, но сама же раскрыла её личность, подселив в соседнюю камеру личного секретаря.
Теперь стоит рассказать, что в действительности происходило по ту сторону стены, хотя сама Окуневская тогда не могла знать всех обстоятельств.
Двадцать девятого декабря 1948 года Полину Жемчужину исключили из партии. Во время голосования Молотов воздержался, что для него было практически немыслимым поступком. Эдвард Радзинский позднее обнаружил в Архиве президента продолжение этой истории — письмо от 20 января 1949 года.
В нём Молотов докладывал Сталину, что во время голосования в Центральном комитете воздержался от предложения исключить П. С. Жемчужину из партии, теперь признаёт собственное поведение политически неправильным и меняет своё решение, поддерживая исключение.
К тому моменту супруги уже официально развелись, потому что этого потребовал Сталин. По воспоминаниям самого Молотова, жена отреагировала на происходящее словами: «Если это необходимо партии, я соглашусь на развод». Двадцать девятого января её арестовали. Вероятно, именно ради новой заключённой из тринадцатой камеры и вынесли сразу три кровати. Радзинский писал, что три объёмные папки с протоколами её допросов и очных ставок до сих пор хранятся в архиве.
Жемчужиной предъявляли свидетельства о том, что во время посещения московской синагоги для неё сделали исключение и усадили на почётное место в мужской части зала. Ей ставили в вину знакомство с Соломоном Михоэлсом, контакты с Голдой Меир и предполагаемое участие в плане создания еврейской республики на территории Крыма.
Она последовательно отвергала каждое обвинение и повторяла, что никогда не посещала синагогу и всё сказанное является ложью. Пожалуй, специальное диабетическое питание, которого она требовала через стену, оставалось единственным, о чём эта женщина открыто просила тюремное руководство.
В те недели коридор Лубянки в форме буквы «Т» напоминал своеобразную карту событий, происходивших во всей стране. В четырнадцатую камеру поместили академика Лину Штерн — пожилую женщину с похожим акцентом. Её регулярно уводили на очные ставки.
Вернувшись после одной из них, Штерн рассказала сокамерницам, что подтвердила слова, якобы произнесённые Жемчужиной у гроба Михоэлса. Снимая траурную повязку, та будто бы сказала: «Они ещё заплатят нам за это убийство».