Тринадцатого ноября 1948 года Татьяна Окуневская лежала дома с тяжёлым гриппом. Температура приближалась к сорока, а лицо актрисы закрывала марлевая повязка, чтобы не заразить дочерей. Девочки разговаривали с матерью через дверь, пересказывали школьные истории, и она смеялась им в ответ.
Затем в квартире раздался звонок. За спинами детей появились двое военных в шинелях, которые они даже не собирались снимать. Один остался возле входной двери, второй обошёл кровать мужа, приблизился к постели Окуневской и положил поверх одеяла небольшой листок. На нём было написано, что она подлежит аресту, а внизу стояла подпись министра Абакумова.
Одеваться актрисе приказали прямо при них. Проститься с дочерьми не разрешили. Ослабевшую от болезни женщину вывели из квартиры и под руки потащили вниз с шестого этажа, принципиально не пользуясь лифтом. Примерно через полчаса перед автомобилем раскрылись тяжёлые железные ворота. Одиннадцать лет назад Татьяна уже билась в них, когда через этот же въезд увозили её отца.
Эти ворота она знала с юности. И здесь необходимо объяснить, читатель, кого именно доставили в ту ночь на Лубянку.
Татьяне Окуневской было тридцать четыре года. Зрители знали её по картинам «Пышка» и «Ночь над Белградом». Её супруг, писатель Борис Горбатов, являлся лауреатом Сталинской премии. Незадолго до ареста их обоих приглашали на праздничный приём в особняк Молотова.
Именно там Окуневская впервые увидела супругу министра иностранных дел. Запомнила её так, как актрисы нередко запоминают незнакомых людей, — по особенному голосу.
Полина Семёновна Жемчужина говорила низким голосом с заметным местечковым акцентом. Тогда это удивило Окуневскую: от жены одного из самых влиятельных людей государства можно было ожидать чего угодно, но только не такой манеры речи. Примерно через три месяца актрисе предстояло вновь услышать этот голос.
Во внутренней тюрьме Окуневскую отправили в четырнадцатую камеру. Первое, чему ей пришлось научиться за решёткой, — хранить молчание и внимательно прислушиваться ко всему происходящему вокруг.
Главным наставником в тюремной жизни стала сокамерница по прозвищу Нэди — пражская эмигрантка Надежда Нейгебауэр. К тому времени она уже пятый год находилась на Лубянке без вынесенного приговора и знала внутренние порядки тюрьмы так же хорошо, как хозяйка знает собственную кухню. Главный урок Нэди Окуневская позднее выразила одной фразой, которую стоит привести полностью:
«Лубянка — это не тупость, даже не садизм, это продуманная система уничтожения человеческой личности».
Передвигаться по камере требовалось совершенно бесшумно. Как с горькой иронией замечала актриса, по звуку шагов «великие преступники» могли случайно узнать друг друга. Поэтому Татьяна сняла подаренные дочерью бурки, чтобы не раздражать сокамерниц громкой походкой. Коридоры на этаже напоминали букву «Т». Четырнадцатая камера находилась в самом конце поперечной части: впереди была глухая стена, справа — ещё одна, а третья отделяла заключённых от единственной соседней камеры под номером тринадцать. Номер, согласитесь, для такого места весьма символичный.
Узнать что-либо о соседях можно было только двумя способами. Первым служил перестук. На Лубянке использовали специальную схему, где в каждом ряду размещалось по четыре буквы. Чтобы передать собственную фамилию, Окуневская потратила огромное количество сил и нервов. Спустя некоторое время из-за стены с паузами пришёл короткий ответ, состоявший из трёх слов: «Не может быть».
Второй шанс услышать соседей появлялся во время утреннего обхода. Старший смены заходил в камеры и записывал фамилии тех, кто просился к врачу или следователю. Надзирательница в это время оставалась с ключами в коридоре и иногда на несколько мгновений оставляла дверь приоткрытой. Если рискнуть наказанием и приблизиться к щели, можно было расслышать голоса из тринадцатой камеры.
Другой возможности не существовало: мимо четырнадцатой камеры заключённых почти никогда не водили. Нэди уверяла, что мать и дочь здесь ни за что не разместят рядом. Но Окуневская всё равно прислушивалась во время каждого обхода до звона в голове, надеясь однажды узнать шаги собственной матери.
Как-то вечером за стеной произошло нечто необычное. Надзирателей годами обучали бесшумно складывать и выносить металлические кровати, однако убрать сразу три койки, не издав ни единого звука, оказалось невозможно. Все женщины в четырнадцатой камере отчётливо слышали, как из соседнего помещения одну за другой уносят три кровати.
На следующее утро Окуневская по уже отработанной привычке бросилась к двери. Из-за стены донёсся один-единственный женский голос — низкий, властный, с тем самым запомнившимся местечковым акцентом. Женщина назвала старшему смены не фамилию, а какой-то номер. Затем потребовала немедленно связаться с её мужем, чтобы тот прислал специальное питание для больной диабетом.
Позже актриса признавалась, что в тот момент её лицо изменилось настолько сильно, что Нэди вскочила со своей кровати.