Я ответил:
— Да не выспался.
И это, между прочим, было правдой. Спать там тоже было тяжело. В спальне стоял шкаф, от которого тянуло старой одеждой и затхлостью. На стуле лежали вещи. На комоде — коробки. Под кроватью — пакеты. Однажды я случайно задел ногой пакет, и оттуда выкатились старый фен, клубок проводов и открытка за 2009 год.
— Это нужно? — спросил я.
— Не трогай.
— Я не трогаю. Просто оно под кроватью.
— И что?
— Ничего. Просто спросил.
— Ты слишком много спрашиваешь.
Почему-то именно эта фраза ударила меня сильнее, чем крики. «Ты слишком много спрашиваешь». А я ведь спрашивал, чтобы не задеть её.
Третья привычка касалась нечистоплотности. И об этом мне особенно неловко говорить. Вроде бы некрасиво обсуждать взрослую женщину в таком ключе. Но если убрать это из истории, всё остальное станет неправдой.
Лена могла не мыться по несколько дней. Не из-за болезни и не потому, что совсем не было сил. Просто «сегодня не хочу». Одежду носила до явного запаха. Полотенца не меняла неделями. Постельное бельё — я даже не знаю сколько. Я предложил постирать, максимально мягко:
— Давай бельё поменяем? Я сам закину в машинку.
Она ответила:
— Тебе что, плохо пахнет?
Вот тут я ошибся. Замялся.
— Ну… немного запах есть.
Она усмехнулась.
— Нежный какой. Принцесса на горошине.
— Лена, менять бельё — это нормально.
— У себя меняй хоть каждый день.
— Я теперь вроде бы и здесь живу.
— Пока что ты здесь всё только критикуешь.
Я хотел сказать: «Я не критикую, я пытаюсь жить». Но не сказал. Потому что уже знал, чем всё закончится. Криком. Ледяным молчанием. Или её сарказмом, после которого весь вечер ходишь с камнем в груди.
На десятый день я уже начал считать дни. Не специально, но считал. Десятый. Одиннадцатый. Двенадцатый. Утром просыпался и первым делом прислушивался носом к воздуху. Ужасно звучит, но так и было. Человек не должен просыпаться с мыслью: чем сегодня пахнет его жизнь?
Я пытался говорить. Несколько раз.
Первый разговор был на кухне. Я сказал:
— Лен, давай спокойно. Мне тяжело в таком беспорядке. Я не хочу тебя обидеть. Может, начнём с малого? Один шкаф. Или балкон. Я помогу.
Она сидела с чаем и не смотрела на меня.
— Ты хочешь переделать мою квартиру под себя.
— Нет. Я хочу, чтобы нам обоим было нормально.
— Мне нормально.
— А мне нет.
Она подняла глаза.
— Тогда зачем ты приехал?
Хороший вопрос. Я потом сам себе его не раз задавал.
Второй разговор случился после ссоры из-за мусора. Я выбросил испорченные огурцы из холодильника. Они стояли в банке, сверху уже была плесень. Лена устроила скандал.
— Я хотела использовать рассол!
— Лен, там плесень.
— Ты врач? Биолог? Специалист по рассолу?
Я, идиот, ответил:
— Нет, просто человек с носом.
И всё. Полчаса она говорила, что я её унижаю, что пришёл в её дом и командую, что бывший муж тоже «строил из себя умника», и что все мужчины одинаковые: сначала цветы, потом начинают воспитывать.
Я слушал и понимал, что говорю не только с ней. За этим столом рядом с ней будто сидели её обиды, бывший муж, усталость, страх, возможно, одиночество. И я оказался удобной мишенью для всех сразу. Только легче мне от этого не становилось.
Третий разговор почти получился нормальным. Она расплакалась. Сказала, что после развода долго не могла ничего выбрасывать. Что каждая вещь казалась доказательством того, что жизнь окончательно не развалилась. Что если выбросить коробку, будто выбросишь кусок прошлого. Я слушал, обнял её. Мне стало её жаль. Не снисходительно, а по-человечески.
Я сказал:
— Давай не будем резко. По чуть-чуть. Я рядом.
Она кивала. В тот вечер мы даже разобрали один пакет. Там были старые чеки, инструкции, засохшие фломастеры. Половину она выбросила сама. Я обрадовался так, будто мы закрыли ипотеку.
А на следующий день она достала этот пакет из мусора.
Я увидел его в коридоре. Он стоял возле шкафа, завязанный. Тот самый.
— Зачем ты его вернула? — спросил я.
Она резко обернулась.
— Я передумала.
— Там же мусор.
— Для тебя мусор. Для меня — нет.
— Лена…
— Не дави на меня.
И тогда я понял, что мы ходим по кругу.
Самое странное, если тут вообще уместно слово «странное», — я до последнего пытался быть хорошим. Не честным, а именно хорошим. Это разные вещи. Хороший мужчина терпит. Хороший не ранит. Хороший понимает, что у человека травмы. Хороший не убегает через двадцать дней, как студент из общежития, которому не понравились тараканы.
А честный мужчина в какой-то момент произносит: «Я больше не могу».
Но до этого момента ещё нужно доползти.
На шестнадцатый день у меня началась аллергия. Чесались глаза, заложило нос. Может, пыль, может, плесень — не знаю. Купил таблетки. Лена сказала:
— Ну конечно, теперь у тебя аллергия на меня.
— Не на тебя. Скорее на пыль.
— У меня чисто.
Я посмотрел на пол, где возле стены лежал комок волос и пыли. Промолчал.
— Чего молчишь? — спросила она.