— Ничего.
— Вот это твоё «ничего» хуже любого крика.
Я хотел сказать: «А твой крик не лучше». Но снова промолчал.
На семнадцатый день я задержался на работе. Не потому, что были срочные дела. Просто сидел в машине возле офиса и не хотел ехать домой. Представляете? Взрослый человек, у которого вроде бы есть любимая женщина, сидит в машине и смотрит на дворники, только бы не открывать дверь той квартиры.
Я купил кофе на заправке. Плохой, горький. Но пил его с таким удовольствием, будто уехал в отпуск. Там пахло бензином, выпечкой и мокрым асфальтом. И это казалось прекрасным. Потому что не пахло старым мусором.
Тогда я впервые ясно подумал: «Нужно уезжать».
И тут же стало стыдно. Будто я предатель. Будто мне доверили человека с болью, а я не справился. Но я же не врач. Не спасатель. Не склад временного хранения чужих травм. Хотя иногда кажется, что мужчин моего поколения этому и учили: чинить кран, терпеть зубную боль и не жаловаться. А вот сказать «мне плохо рядом с тобой» — этому нас никто не учил.
На восемнадцатый день мы поссорились из-за моей чашки.
Да, той самой. Белой, с синей полосой. Я помыл её и поставил на отдельную полку. Утром обнаружил в ней какую-то мутную жидкость и кисточку. Лена что-то красила, не знаю что.
— Лен, это моя чашка.
— И что?
— Я из неё пью.
— Помоешь.
— Я просил её не брать.
Она фыркнула.
— Господи, чашка. Трагедия века.
Я взял чашку, вылил жидкость, начал отмывать. Руки тряслись. Не из-за чашки. А из-за того, что даже самая маленькая просьба для неё ничего не значила.
Она стояла рядом и говорила:
— Вот так люди и живут. Один шаг не туда — сразу обида. Я думала, ты нормальный.
И тут я впервые повысил голос.
— А я думал, что дома можно хотя бы спокойно дышать!
Она замолчала. Потом очень тихо произнесла:
— Тогда уезжай.
Я тоже замолчал.
Вот оно. Слово было сказано. Не мной — ею. Но легче мне от этого не стало.
Ночью я почти не спал. Лежал на краю кровати, потому что середина была завалена покрывалом, подушками, одеждой, и думал. Вспоминал наши первые встречи. Её смех. Пирог. Как она поправляла мне воротник. Как мы стояли у реки, и она говорила, что в нашем возрасте уже не хочется игр, хочется тишины и своего человека.
Я тоже хотел тишины. Просто тишина оказалась не там.
Утром девятнадцатого дня я решил: уеду завтра, пока она будет на работе. Подло? Возможно. Но я боялся скандала. Боялся, что она начнёт плакать, обвинять, кричать, а я сломаюсь и останусь. Не потому что хочу, а потому что не выдержу быть плохим.
Весь день я ходил как вор. В голове составлял список вещей. Бритва в ванной. Ноутбук у дивана. Зарядка в розетке за тумбочкой. Таблетки в верхнем ящике. Чашка на полке. Я даже свою чашку внёс в план побега. Вот такой герой-любовник.
Вечером Лена была неожиданно спокойной. Сварила суп. Суп, надо сказать, был хороший. Мы сидели за столом и ели молча. Я смотрел на её руки. На тонкие пальцы, на кольцо с зелёным камнем, на маленький ожог возле запястья. И мне было жалко её. И себя жалко. И суп жалко, потому что он вообще ни в чём не виноват.
Она вдруг сказала:
— Ты меня разлюбил?
Я поперхнулся.
— Лен…
— Просто скажи.
Я долго молчал. Потом ответил:
— Я не знаю, как любить, когда мне страшно открыть рот.
Она посмотрела на меня. Без злости. Просто устало.
— Я такая, какая есть.
— Я понимаю.
— Нет, не понимаешь. Все хотят удобную женщину. Чистую, добрую, чтобы улыбалась и молчала.
— Я не хочу, чтобы ты молчала. Я хочу, чтобы ты не била словами.
Она усмехнулась, но как-то слабо.
— Красиво сказал.
— Не красиво. Как сумел.
Потом она встала и ушла в комнату. Я остался на кухне. В раковине плавала ложка, на плите засохла капля супа, из мусорного ведра опять тянуло неприятным запахом. И я понял, что завтра действительно уеду.
На двадцатый день я проснулся в шесть утра. Лена спала. Я тихо собрал сумки. Сердце колотилось так, будто я подросток, сбегающий с уроков. Только мне было пятьдесят шесть, и сбегал я не от алгебры, а от совместной жизни, которую сам же выбрал.
Я забрал почти всё. Почти — потому что одну книгу забыл случайно. И тапки. Тапки, думаю, переживут.
Чашку я тоже забрал. Помыл, завернул в футболку и положил в сумку. Да, я понимаю, как это выглядит. Мужчина уходит из отношений и первым делом спасает чашку. Но иногда именно в мелочах держится вся твоя нормальность.
Перед уходом я написал записку. Недлинную. Не хотел читать морали. Написал:
«Лена, прости. Я не справился с нашей жизнью вместе. Мне было тяжело от криков, беспорядка и запахов. Я не хочу ругаться и не хочу тебя унижать. Я уезжаю к себе. Береги себя».
Положил записку на стол. Рядом с сахарницей. Потом постоял в коридоре. Смотрел на её сапоги, на пакеты у двери, на старый зонтик без ручки. И вдруг подумал: может, надо зайти, разбудить, сказать всё в лицо? Может, записка — это трусость?
Я даже сделал шаг к спальне. И в этот момент с кухни донеслось тихое шуршание.