Я смотрела на его неподвижное лицо.
— Так вот. Мы поедем. Как только ты поправишься — сразу поедем. Я сама куплю билеты. Ты только скажи, в каком месяце там лучше. Ты же знаешь, я в этом ничего не понимаю.
Медсестра у входа тихо сказала:
— Время.
Я отпустила его руку. Но потом снова взяла — буквально на секунду.
— Позвони мне ещё раз, — прошептала я. — Хорошо? Я отвечу.
В 9:10 администратор открыл хранилище и вынес мне пакет с Серёжиными вещами. Я попросила проверить телефон при мне.
Экран был треснут — видимо, разбился, когда он упал в подъезде. Телефон с трудом, но включился. Администратор, молодой парень с бейджиком «Алексей», открыл журнал вызовов.
Последний исходящий — мне, в 19:22. Ещё до приезда скорой. Наверное, когда Серёжа почувствовал, что ему плохо, и хотел позвонить.
После 19:30 входящих — ноль. Исходящих — ноль.
Никаких звонков в 23:14 и 02:07.
Я посмотрела на экран. Потом на свой телефон. В моём списке вызовов они были — оба, с его номера. Оба примерно по тридцать секунд.
— Это невозможно, — растерянно сказал Алексей. — Может, сбой оператора? Дублирование вызова?
— Может быть, — сказала я.
Я забрала пакет с вещами. Телефон оставила на хранении — с разбитым экраном он всё равно скоро разрядился бы.
Вышла в коридор.
Села на скамейку.
Достала свой телефон и снова открыла журнал вызовов. Смотрела на два входящих от него. Тридцать одна секунда. Тридцать секунд.
Что-то похожее на слово. Один слог.
Лена.
Может, мне почудилось. Скорее всего, почудилось.
Но я убрала телефон в карман и эти звонки не удалила.
Таня приехала на третий день — всё-таки купила билет, ничего у меня не спрашивая. Она очень похожа на Серёжу: такая же крупная, такие же руки, только голос другой, выше.
Мы сидели в той самой больничной кофейне и пили тот же ужасный чай.
— Расскажи мне о нём что-нибудь, чего я не знаю, — попросила я.
Таня удивилась.
— Зачем?
— Просто хочу.
Она задумалась.
— В детстве он боялся темноты. Лет до двенадцати. Никому не признавался, но я знала — он всегда оставлял дверь в комнату чуть приоткрытой, чтобы из коридора падал свет. Потом перестал. Или привык. Или просто научился не показывать.
Я представила Серёжу — двенадцатилетнего мальчишку с приоткрытой дверью. И Серёжу — пятидесятиоднолетнего мужчину с трубкой в горле, в полумраке реанимации, где свет никогда не гаснет полностью.
— Ночью в реанимации свет горит? — спросила я. — Там не темно?
— Не знаю, — ответила Таня. — Думаю, горит. Медсёстры же работают.
— Хорошо.
Мы помолчали.
— Лена, — сказала Таня. — Он выберется. Я знаю.
— Ты не знаешь.
— Нет. Но я верю.
Это было другое. И это я смогла принять.
На пятый день Серёжа открыл глаза.
Мне позвонили в 11:40 — я как раз успела дойти домой, чтобы переодеться и накормить кота. На экране был номер больницы.
— Лебедева Елена Павловна? Ваш муж пришёл в сознание. Врач просит вас приехать.
Я не помню, как добралась обратно. Помню только, что кот так и остался голодным, и потом я ещё три дня себя за это корила.
В реанимацию меня пустили на десять минут. Серёжа лежал почти так же — трубку уже убрали, но кислородная трубочка ещё была. Глаза открыты. Он смотрел в потолок.
Я подошла и взяла его за руку.
— Привет, — сказала я.
Он медленно повернул голову. Его глаза нашли меня. В них что-то изменилось — не радость, нет, для радости было слишком рано. Скорее узнавание.
— Привет, — сказал он. Голос был хриплым, почти неслышным.
— Как ты?
Он едва заметно, буквально на миллиметр, качнул головой. То ли «не знаю», то ли «не спрашивай».
— Я всё время была здесь, — сказала я. — Пять дней.
Он снова посмотрел на меня. Долго.
— Я знаю, — сказал он.
Это прозвучало странно. Он не мог знать — он был без сознания.
— Откуда? — спросила я.
Он закрыл глаза. Я подумала, что он засыпает. Но он произнёс очень тихо, так тихо, что я скорее прочитала по губам, чем услышала:
— Слышал тебя.
Мониторы пикали. За окном светило ноябрьское солнце — бледное, но упрямое.
— Серёжа, — сказала я. — Ты мне звонил. Два раза. Ночью.
Он снова открыл глаза. Посмотрел на меня так — устало и тихо, — как смотрят люди, которые побывали где-то очень далеко и всё же вернулись.
— Не помню, — сказал он.
— Я знаю, что не помнишь.
— Но если звонил, — он сделал паузу, с трудом вдохнул, — значит, хотел что-то сказать.
— Что?
Он немного помолчал.
— Не уходи.
Я сжала его руку. Сильнее, чем тогда, в первый раз.
— Никуда, — сказала я.
В обычную палату его перевели через две недели. Ещё через три — домой, с пакетом лекарств, направлением в реабилитационный центр и рекомендацией «избегать стрессов». Для Серёжи, который когда-то открыл четыре компании, это звучало почти как шутка, но мы оба делали вид, что воспринимаем всё серьёзно.
В первый вечер дома он сидел на диване и смотрел в окно. Я принесла чай.
— Котлет хочешь? — спросила я.
Он посмотрел на меня.