Я вернулась на скамейку.
Мужчина с пакетом напротив, как оказалось, не спал. Он смотрел на меня.
— Муж? — тихо спросил он.
— Да. А у вас?
— Мама. — Он сделал паузу. — Семьдесят восемь. Инфаркт.
— Мне жаль.
— И мне вас. — Он помолчал. — Я слышал, что вы медсестре говорили. Про звонки.
Я промолчала.
— У меня такое было, — сказал он. — Когда отец умирал. Два года назад. Я сидел в такой же больнице. И мне пришёл звонок с его номера. Я ответил — тишина.
— И что это было?
— Не знаю. — Он пожал плечами. — Его телефон лежал у меня в куртке. Может, случайно нажалась кнопка. Может, ещё что. А может, вообще ничего.
— А он… выжил?
Мужчина опустил глаза на пакет у своих ног.
— Нет.
Мы оба замолчали. Где-то в конце коридора загудел лифт.
— Но человеком он был хорошим, — сказал мужчина. — До самого конца.
— Мой тоже, — неожиданно для себя сказала я. — Он котлеты со сковородки таскал. Тайком. Думал, я не знаю.
Мужчина коротко улыбнулся.
— А мой отец прятал конфеты в ящике с инструментами. Диабет. Мама его ругала.
Мы снова замолчали. Но теперь это молчание уже было не таким пустым.
В 4:20 я не выдержала и пошла в туалет умыться. Посмотрела на себя в зеркало. Лицо было чужим — серое, с красными прожилками у глаз. Волосы я собрала в хвост ещё дома, но теперь они торчали во все стороны. Я намочила запястья холодной водой и постояла так, закрыв глаза.
Двадцать два года.
Двадцать два года мы с Серёжей женаты. Мы расписались, когда мне было двадцать шесть, а ему двадцать девять. Я тогда работала в библиотеке и была уверена, что проработаю там всю жизнь. Он только открыл свою первую крошечную компанию — три человека и ноутбук в съёмной комнатушке. Мы жили в квартире на Нагорной, окна выходили на заводские трубы. Он говорил, что в этом есть атмосфера.
Я сердилась на него из-за разных вещей. Из-за того, что он не закручивал тюбик зубной пасты. Из-за того, что клал телефон на кухонный стол во время ужина. Из-за того, что обещал сделать «завтра», а делал послезавтра. Из-за того, что иногда смотрел в окно с таким лицом, будто его рядом со мной нет, будто он думает о чём-то важном, куда мне никогда не добраться.
Мелочи. Я злилась на мелочи.
Я открыла глаза и посмотрела на своё отражение.
— Сергей Михайлович, — сказала я вслух. — Ты не имеешь права умереть. Слышишь?
Зеркало молчало.
Телефон в кармане тоже молчал.
Я вернулась в коридор.
В 6:30 началась дневная смена. Коридор ожил — появились люди, каталки, голоса, шаги. Мужчина с пакетом куда-то исчез — я даже не заметила, когда. На его месте сидела молодая женщина с ребёнком на руках, и оба спали.
В 8:15 пришёл нейрохирург — другой, не тот, что был вчера. Пожилой, с тяжёлыми руками и помятым халатом.
— Лебедева?
— Я.
— Пройдёмте.
Мы вошли в маленький кабинет. Он сел за стол, а я осталась стоять.
— Ночь прошла стабильно, — сказал он. — Динамика нейтральная. Отёк мозга удерживаем под контролем. Пока рано делать какие-то прогнозы.
— Он в сознании?
— Нет. Глубокая седация плюс собственная кома.
— Когда это может измениться?
— Сложно сказать. Через день. Через неделю. Возможно, позже.
Я немного помолчала.
— Доктор, у меня странный вопрос. Ночью мне дважды звонили с номера мужа. Я понимаю, что это невозможно. Медсестра сказала, что телефон на хранении. Можно это проверить?
Он посмотрел на меня без удивления.
— Хранилище откроют в девять. Попросите администратора, пусть посмотрят.
— Спасибо.
— Ещё вопросы есть?
— Нет. То есть… он боится? Ему больно там?
Врач впервые посмотрел прямо на меня.
— При такой глубокой седации — нет. Он ничего не чувствует. В некотором смысле это милосердие.
Я кивнула.
— Можно к нему?
— На пять минут. Маска и бахилы обязательно.
Реанимация оказалась меньше, чем я представляла. Шесть коек, почти все заняты. Мониторы, трубки, запах — больничный, резкий, такой, что хочется дышать поверхностно.
Серёжа лежал у окна. Я узнала его по рукам — большие руки, широкие запястья, шрам на указательном пальце правой руки. Он в детстве упал с велосипеда и рассказывал мне эту историю тысячу раз. Лицо было другим — бледным, с трубкой, с пластырями. Но руки были его.
Я взяла его ладонь и сжала.
— Привет, — тихо сказала я. — Это я. Лена.
Монитор ровно пикал. Ничего не изменилось.
— Я всю ночь была здесь. Ты мне звонил. Два раза. Я не знаю, как ты это сделал, но почему-то не удивлена — ты всегда умел делать то, что делать было нельзя. Котлеты со сковородки. Конфеты в ящике. — Я вдруг поняла, что конфеты были не про него, и на секунду замолчала. — В общем, я здесь. Я никуда не ухожу.
Его рука не ответила на моё сжатие. Мониторы продолжали пикать.
— Нам нужно кое о чём поговорить, — сказала я. — Помнишь прошлый ноябрь? Ты хотел поехать в Португалию, а я сказала, что это дорого и вообще ни к чему. А ты сказал, что просто хотел показать мне океан. Я тогда ответила резко. Уже не помню дословно. Что-то про деньги и здравый смысл.