И впервые за долгие годы — настоящий страх.
— Ты… — начал он. — Ты всё это знала? Всё время?
— Конечно знала, — ответила Нина. — Я же жирдяйка. Дома сижу. Котлеты леплю.
Виктор медленно положил выписку на стол, словно бумага была раскалённой. Потом снова поднял её и перечитал, будто надеялся, что буквы внезапно поменяются местами.
Не поменялись.
Правообладатель — Нина Андреевна.
Единолично.
— Это какая-то ерунда, — наконец выдавил он. — Дарственную можно оспорить. Мы здесь вместе жили. Я деньги вкладывал. Ремонт делал. Кухня эта, ламинат… Я за всё платил.
— Ты? — Нина слегка подняла брови. — Витя, кухню оплачивала я со своей карты. Ламинат — тоже. Обои — мои чеки. А то, что ты когда-нибудь покупал за наличные, ты ничем подтвердить не сможешь. Да и даже если пара рулонов обоев была за твой счёт, это не капитальная реконструкция. Стоимость квартиры от них в несколько раз не выросла. Мне это юрист объяснил. Настоящий юрист, Вить. Не тот, которого ты где-то между гаражами слушал.
— Какой ещё юрист? — резко спросил он.
— Хороший, — спокойно повторила Нина. — Такой, который знает Семейный кодекс. В отличие от тех, чьи советы ты обсуждал в кафе.
Виктор замолчал.
И понял.
Она знает о кафе.
Знает обо всём.
— Ты за мной следила? — прошипел он.
— Нет, я эклеры привезла, — пожала плечами Нина. — Ларисе помогала с заказом. А ты как раз сидел возле окна, гладил Аллу по щеке и смеялся на всё кафе. Окно было приоткрыто, Витя. Я прекрасно слышала и про жирдяйку, и про откупные, и про комнатушку на окраине, где мне полагалось дальше жарить котлеты. Слышала абсолютно всё.
Он несколько раз открыл рот, но не смог сразу произнести ни слова. Точно рыба, которую вдруг вытащили из того самого ярко освещённого аквариума.
— Так вот почему ты… — Виктор осёкся. — Столько времени. Ты целый месяц молчала. Делала вид, что ничего не случилось. Кофе мне подавала. Улыбалась.
— Подавала, — кивнула Нина. — А ты пил и даже не подавился.
— Это подло, — выпалил он. — Ты специально меня разыгрывала.
— Подло? — Нина впервые заговорила громче, и от этой спокойной силы Виктор неожиданно отодвинул стул. — Подло — двадцать два года есть то, что я готовлю, а потом смеяться перед любовницей и называть меня жирдяйкой. Подло — планировать раздел квартиры моей умершей матери, пока я тебе глажу одежду и готовлю ужин. А я, Витя, ничего подлого не сделала. Я просто молчала. И ждала, когда ты сам наконец скажешь всё, что давно собирался. Ты сказал. Спасибо.
Она забрала выписку и аккуратно вернула её в папку поверх остальных документов. Резинку обратно натягивать не стала.
— Разводиться будем, — продолжила Нина уже гораздо тише. — Держать тебя я не собираюсь. Иск, между прочим, практически готов. Машину можешь оставить себе с соответствующим расчётом, деньги разделим как положено. А квартира останется мне. И мамина дача, если ты вдруг успел и на неё что-то запланировать, тоже моя — она досталась по наследству. Так что комнату на окраине, похоже, придётся искать тебе. Забавно получилось, правда?
Виктор сидел, вцепившись пальцами в край стола. На доске подсыхали недолепленные пельмени, края теста начали слегка трескаться.
— Нин, — заговорил он совершенно другим голосом. Тем мягким, который она помнила ещё по первым годам брака. — Ниночка, подожди. Не надо рубить с плеча. Я просто… запутался. С Аллой всё несерьёзно. Наверное, наваждение какое-то. Двадцать два года нельзя вот так взять и выбросить. Давай нормально поговорим. По-человечески.
Нина долго смотрела на него.
И внезапно едва не рассмеялась.
Потому что прекрасно понимала: скажи она сейчас «ладно, попробуем ещё раз» — Виктор мгновенно расслабится. Несколько недель будет ласковым, внимательным, возможно, даже начнёт носить цветы. А потом всё постепенно вернётся: поздние вечера, запах чужих духов, «работа», «клиент», «крутимся».
Он всегда умел быть хорошим именно столько, сколько требовалось ему самому.
— По-человечески, — повторила Нина. — Знаешь, Вить, я больше двадцати лет пыталась жить по-человечески. Только всё время по твоим правилам. С меня хватит.
Она отвернулась, снова взяла стакан и вырезала ещё один аккуратный кружок из теста. На краю стола блеснула гладкая ручка маминой мясорубки.
— Иди собирай вещи, — сказала Нина, не оборачиваясь. — Или сначала поешь пельменей, а потом собирай. Как тебе удобнее. Я тебе их, наверное, в последний раз налепила.
Виктор ещё около минуты сидел неподвижно. Затем поднялся и остановился в дверях кухни, глядя на её спину — широкую, крепкую, надёжную спину женщины, которую столько лет воспринимал как часть интерьера.
Он явно хотел что-то сказать.
Но промолчал.
И ушёл в спальню.
Нина слышала хлопающие дверцы шкафа, шорох пакетов, звук молнии на чемодане. Потом Виктор начал кому-то тихо звонить — скорее всего Алле, сообщать, что их прекрасный план с квартирой неожиданно развалился.
А Нина продолжала лепить пельмени.
Один за другим.
Ровные, аккуратные.