Сын сразу замолчал.
Дочь тоже.
И вот эта пауза была первой.
Совсем короткая, почти незаметная, но я её услышала.
Потом сын сказал:
— Мам, ну давай сначала операцию сделают. Чего заранее переживать?
Дочь добавила:
— Может, тебе и не понадобится. Сейчас после операций быстро выписывают, люди сами ходят.
Я тоже очень хотела в это поверить.
Очень.
Перед больницей я подготовила дом как смогла. Заморозила суп в контейнерах. Купила каши, чай, хлебцы. Поставила бутылки с водой рядом с кроватью. Сложила лекарства в одну коробку. Написала себе список: что утром, что вечером, что после еды.
Даже постельное бельё сменила заранее.
Странное ощущение. Будто готовишь квартиру к своему возвращению не из отпуска, а из какой-то другой жизни.
В больницу меня отвёз сын.
В дороге он был бодрый. Шутил, ругал пробки, рассказывал про работу. У приёмного отделения сказал:
— Мам, держись. Всё будет нормально.
Я кивнула.
— После операции позвонишь?
— Как смогу.
Он быстро обнял меня. Уже спешил.
Я не обиделась. У него работа.
В палате нас было четверо. Одна женщина моложе меня, две старше. У каждой свои страхи, пакеты, халаты, зарядки, бутылки воды. В больнице очень быстро становишься равной со всеми. Неважно, кто кем работал, какая у кого квартира, какие дети и какие достижения. В больничной рубашке все одинаковые.
Саму операцию я помню обрывками.
Холод. Яркий свет. Голос медсестры. Потом темнота. Потом тяжёлое возвращение, когда тело словно не твоё, горло сухое, в животе боль, и ты не сразу понимаешь, где находишься и зачем.
Дети звонили.
Сын:
— Мам, как ты?
— Нормально.
— Ну слава Богу. Я вечером не приеду, ладно? У меня совещание перенесли.
— Ладно.
Дочь:
— Мамочка, как ты? Я завтра заеду, сегодня с детьми никак.
— Хорошо.
На следующий день дочь правда приехала. Привезла йогурт, воду и влажные салфетки. Посидела рядом с кроватью минут двадцать, держала меня за руку. Я была ей благодарна. Искренне. В больнице даже двадцать минут рядом с родным человеком значат много.
Но уже тогда я заметила: она всё время смотрит на часы.
— Мам, я побегу? У Миши температура, свекровь с ним сидит, но она вся на нервах.
— Беги.
Она поцеловала меня в лоб.
— Ты только не грусти.
Как будто грусть можно выключить по просьбе.
Выписали меня на пятый день.
Врач сказал:
— Первые две недели очень осторожно. Никаких нагрузок. По дому минимум. Если есть возможность, пусть кто-то помогает.
Я спросила:
— А если возможности нет?
Он посмотрел на меня устало:
— Тогда максимально берегите себя.
Максимально берегите себя.
Хорошая фраза.
Только дома она быстро превращается в совсем другой вопрос: кто поднимет кастрюлю, кто сходит в аптеку, кто наклонится за упавшим полотенцем, кто поможет помыться, если тебе страшно, что шов разойдётся?
Из больницы меня забирал сын.
Приехал с цветами. Небольшой букет, но мне было приятно. Довёз до дома, поднял сумку, помог зайти в квартиру.
Дома всё выглядело иначе.
Та же кухня, тот же стол, тот же чайник. Но я стояла посреди комнаты и понимала: это мой дом, а я сейчас в нём слабая.
Очень слабая.
Сын поставил пакет на кухне.
— Мам, я тебе продукты купил. Кефир, творог, курицу, гречку.
— Спасибо.
— Тебе приготовить что-нибудь?
Он правда предложил. Но в его голосе уже звучало: если очень надо, я приготовлю, только я вообще-то не умею и очень тороплюсь.
— Не надо. У меня суп есть.
Он заметно выдохнул.
— Смотри, телефон держи рядом. Если что — звони. Я вечером наберу.
И уехал.
Я осталась одна.
Первый вечер прошёл более-менее. Я разогрела суп, съела несколько ложек, выпила таблетки и легла. Потом поняла, что оставила воду на кухне. Вставать было больно. Я лежала минут десять и уговаривала себя, что пить не так уж сильно хочется.
Потом всё-таки поднялась.
Дошла до кухни, держась рукой за стену.
И именно тогда, на этих нескольких шагах от кровати до чайника, мне впервые стало по-настоящему страшно.
Не в больнице. Не перед операцией.
А дома.
Потому что в больнице, если тебе плохо, можно нажать кнопку. А дома можно только позвать на помощь в пустую квартиру.
На следующий день я попросила дочь приехать.
— Мам, сегодня вообще никак. У меня работа, потом детей забирать. Давай завтра?
— Хорошо.
Сыну я написала:
«Можешь вечером заехать? Нужно купить бинты и кое-что в аптеке».
Он ответил примерно через час:
«Мам, у меня сегодня завал. Закажи доставку. Деньги переведу».
Доставку я заказала. Разобралась. Курьер принёс пакет и поставил у двери.
Пакет был не особо тяжёлый.
Но наклониться и поднять его оказалось целым испытанием. Я тянула его ногой по коридору, потом сидела на табуретке и плакала от злости.
Даже не от боли.
От того, что я, женщина пятидесяти восьми лет, после операции тащу ногой пакет с бинтами, потому что у всех «завал».
На третий день стало тяжелее.