Не критично, но сил почти не осталось. Слабость, боль, голова кружится. В душ идти страшно. Волосы грязные. Еда в холодильнике есть, но достать её, разогреть, потом помыть тарелку — уже как полноценная рабочая смена.
Я позвонила дочери.
— Лен, мне нужна помощь. Может, найдём женщину хотя бы на несколько дней? Чтобы приходила утром и вечером. Помогала с едой, душем, лекарствами, аптекой.
Она замялась.
— Мам, а сколько это стоит?
— Я узнала. Недёшево. Но хотя бы на неделю.
— Сколько?
Я назвала сумму.
Дочь тихо ахнула.
— Мам, это очень дорого.
— Я понимаю.
— А через поликлинику соцработника нельзя?
— Это не быстро. А помощь нужна сейчас.
Она молчала.
Потом сказала:
— Мам, ну ты же понимаешь, сейчас вообще не время. У нас платёж по кредиту, Мише стоматолог, Диме куртку надо покупать. Я просто не вывезу.
Вот эта фраза.
«Сейчас вообще не время».
Я сидела на кровати в старой ночной рубашке, подложив под живот подушку, и держала телефон так крепко, что заболели пальцы.
Сейчас не время.
А когда было время?
Когда я давала ей деньги на садик — было время. Когда сидела с её детьми на больничных — было время. Когда переводила сыну на машину — было время. Когда покупала внучке зимние ботинки, потому что у них «неудачный месяц», — было время.
А сейчас, когда мне нужно просто не упасть в ванной после операции, вдруг оказалось не время.
Я сказала:
— Понятно.
Дочь сразу заторопилась:
— Мам, ну ты только не обижайся. Я же не отказываюсь. Просто давай подумаем.
— Давай.
Но мы обе прекрасно понимали: думать она будет так, чтобы не платить.
Потом я позвонила сыну.
Он выслушал, тоже спросил сумму.
— Мам, ну это реально много.
— Я знаю.
— А на сколько дней тебе надо?
— Хотя бы на десять. Первые дни самые тяжёлые.
— Мам, давай так. Я могу пару раз заехать. Лена пусть тоже. Ну правда, зачем прям сиделка?
— Потому что мне нужно не «заехать». Мне нужно, чтобы человек был рядом и помогал.
Он тяжело вздохнул:
— Мам, мы не миллионеры.
Я закрыла глаза.
— А я миллионер, когда вам помогаю?
Он обиделся мгновенно.
— Ну началось.
Да. Началось.
Наверное, у каждой женщины наступает момент, когда она впервые произносит вслух то, что годами складывала внутри аккуратными стопками. И все вокруг тут же говорят: «Ну началось», будто проблема не в годах молчания, а в том, что она наконец заговорила.
Я сказала:
— Я не прошу у вас путёвку на море. Я прошу уход после операции.
— Мам, я понимаю. Но у нас кредиты, ипотека, дети. Мы не можем просто взять и выложить такую сумму.
— А когда вы просили у меня, я могла просто взять и выложить?
Он замолчал.
Потом сказал:
— Ты же сама помогала.
Вот это «сама» меня добило.
Сама.
Будто я навязывалась. Будто они не просили. Будто я сама приходила с деньгами и говорила: берите, мне всё равно некуда их девать.
— Да, сама. Потому что вы мои дети. И я видела, что вам тяжело.
— А мы что, не видим?
— Не знаю.
Он разозлился:
— Мам, ну это нечестно. Мы не можем всё бросить. У нас работа.
— А у меня послеоперационный шов.
Опять тишина.
Потом он сказал:
— Я вечером заеду.
Приехал.
Привёз продукты. Сварил гречку. Сварил ужасно, но старался. Поменял лампочку в коридоре, хотя я не просила. Было видно: ему хочется сделать хоть что-то руками, лишь бы не говорить о главном.
Я сидела за столом и пила чай.
— Сын, я одна не справляюсь.
Он не смотрел на меня.
— Мам, ну давай я завтра опять заеду.
— Завтра тебе будет неудобно. Послезавтра Лене. Потом у кого-нибудь ребёнок заболеет. Мне нужна не случайная помощь, а нормальный уход.
Он раздражённо поставил чашку.
— Мам, ну где я тебе сейчас возьму эти деньги?
Я тихо спросила:
— А если бы тебе срочно понадобилось на ремонт машины?
Он зло посмотрел на меня.
— При чём тут машина?
— При том, что тогда ты бы нашёл.
Он поднялся.
— Я понял. Теперь мне все мои просьбы вспоминать будут.
— Нет. Я не хочу вспоминать. Я хочу понять, почему мои просьбы стали такими неудобными.
Он ушёл обиженный.
На следующий день дочь приехала с детьми. Я просила без детей, потому что мне было тяжело. Но она сказала:
— Мам, мне их не с кем оставить.
Внуки шумели, бегали по комнате, младший едва не задел пакет с лекарствами. Дочь пыталась их утихомирить, сама нервничала. Привезла суп в контейнере, яблоки, творог. Пока всё раскладывала, говорила:
— Мам, я правда не знаю, что делать. Каждый день ездить не могу, у меня работа. Но сиделку мы не потянем. Может, соседку попросим?
— Соседке семьдесят.
— Ну она же ходит.
— Лена, мне после операции нужна не женщина с палочкой.
Она заплакала.
— Мам, ты сейчас так говоришь, будто мы тебя бросили.
Я хотела сказать: а как это называется?
Но не сказала.
Потому что смотрела на её усталое лицо и понимала: она правда не чудовище. Она действительно зашита в свою жизнь, как в слишком тесное платье. Кредиты, дети, работа, муж, которому тоже постоянно что-то нужно. И моя операция просто не поместилась в её расписание.