— Слушай, как ты тут живёшь? — спросил Коля, осматривая помещение. — Даже окна нет. Я бы уже повесился.
От табачного дыма и искусственного света у него болели глаза. Николаю доводилось бывать в изоляторах, и комната жутко напоминала следственный кабинет в тюрьме. Единственное отличие — мебель не прикручена к полу. Если, конечно, можно назвать мебелью три ящика, старый столик и обшарпанный стеллаж.
— Ничего ты не понимаешь, — ответил Сергей и хлопнул его по плечу. — Ближе надо к нашим людям быть. Ещё ближе.
— А что твои нищие? — спросил Слава. — Всё сидят?
— Сидят, а как же, — улыбнулся Сергей. — Ну что, дочитали папочки? Давайте их сюда. Подготовьтесь как следует к завтрашнему дню, понятно? И стволы свои прихватите.
— Волыны брать? — удивился Слава. — Мы что, сами будем — это самое?
— Ага, — кивнул Сергей. Власть над товарищами кружила ему голову. — Волыны спрячьте так, чтобы никто не увидел до поры до времени. Даже я. Нам их всё равно только под утро расчехлять. Это будет такое кино, что нам за него Нобеля дадут. Если выживем, конечно.
Слава и Коля вздохнули. Они, конечно, подозревали, что их товарищ — чересчур смелый. Но брать с собой оружие — это огромный риск. Слишком большой. Впрочем, с волками выть — по-волчьи выть, поэтому высказать сомнения или недовольство они не посмели.
Лера сидела в своей тёмной комнате, кутаясь в плед. В конце апреля на улице уже потеплело окончательно, и мачеха выключила газовый котёл. А значит, казематы Леры, где она проводила так много времени, снова будут сырыми. Зимой, по крайней мере, ей перепадало тепло от батарей. Папа сам спроектировал этот дом и поставил на цокольном этаже большой радиатор — её матрас, который она называла кроватью, лежал возле него. Отец как будто знал, что его дочери придётся жить в подвале.
Сейчас Лера пыталась понять, что ей делать. Школа закончилась. Конечно, она и раньше говорила социальному педагогу о том, что в семье не всё в порядке. Все свои злоключения она описывала в дневниках — и несколько раз подбрасывала их Людмиле Петровне. Но та лишь возвращала тетради, пеняя на забывчивость девочки:
— Ты опять оставила у меня свои записи, — говорила она. — Тебе нужно собраться. У тебя впереди такой важный период!
— Людмила Петровна… — отвечала девочка. — Мне очень плохо жить с тётей Клавой и дядей Ваней…
— Почему ты так её называешь? — удивлялась Людмила Петровна. — Она ведь твоя мама!
Социальный педагог, как и положено, вызывала в школу приёмных родителей, чтобы развеять свои сомнения. У неё сложилось ощущение: девочка просто скучает по своей биологической маме и папе — отсюда и такое отношение к Клавдии с Иваном. Умудрённая жизнью женщина безоговорочно доверяла Клавдии Ивановне. Несколько бесед убедили школьную чиновницу, что Лера — в полной безопасности. С тех пор она постоянно поучала девочку:
— Ты должна быть благодарна этой героической женщине, — говорила Людмила Петровна. — Если бы не она, тебя бы отдали в детский дом. А там, знаешь ли, жизнь не сахар… К тому же, давай обе признаем: мачеха тебе ничего не должна. Но она тратит на тебя своё время, кормит тебя, одевает. Это настоящий подвиг, как если бы она отдавала часть своей жизни тебе. Цени это.
Увы, достучаться до школьных педагогов не удалось. Сейчас Лера гадала: что сказал бы эта женщина, если бы она поведала ей о планах приёмной матери? Быть может, убедила бы её в том, что все профессии нужны и важны? В своей голове девочка представляла голос женщины:
— Посмотри на эту ситуацию с другой стороны, Лера. Тебе лишь недавно исполнилось шестнадцать лет, а у тебя уже будет работа. Высокооплачиваемая, между прочим — в отличие от моей.
Но школа уже закончилась: недавно Лере отдали аттестат, а сейчас здание и вовсе закрыто — лето. Что же делать? Неподалёку была церковь: тётя Клава с дядей Ваней ходили туда каждую неделю, не пропускали ни один религиозный праздник, и всегда брали с собой девочку. Там был обаятельный батюшка с красивым голосом — отец Фёдор. Кажется, он понимал, в каком положении находится Лера, и в моменты их редких разговоров напоминал о любви и всепрощении.
— У каждого — собственная судьба, — говорил он. — Бог забрал у тебя маму и папу, а взамен — дал Клавдию и Ивана: это замысел божий, который мы не в силах осознать. Мы лишь должны принимать волю божью и делать всё, что в наших силах.
— А если… — спрашивала девочка. — Если кто-то другой перекладывает на тебя свой крест? Заставляет убирать, мыть, стирать?
— Ох, дитя моё, нужно вырасти и набраться опыта, — отвечал отец Фёдор. — Детям, даже современным, порой трудно осознать поступки взрослых. Домашние обязанности — это святой долг детей. Замечательно, что твои приёмные родители приучают тебя к труду.
Валерия вздохнула. Она хотела рассказать священнику о том, что ей приходится ещё и убирать хостел, терпеть насилие своей мачехи — и терпеть, что на неё заглядывается дядя Ваня. Но ей было стыдно говорить о подобных вещах. Она почему-то считала, что сама виновата во всех своих бедах.