А я хотела только одного — играть.
Выпросила себе в «Двух билетах на дневной сеанс» роль хулиганистой Инки-эстонки, хотя режиссёр возмущался:
— Ты что делаешь? Ты же положительная героиня!
Я мечтала о сцене.
Ходила показываться Георгию Товстоногову в БДТ.
Волновалась так, что при входе умудрилась снести вешалку.
Когда начались репетиции «Оптимистической трагедии», стало понятно, что рядом с Товстоноговым я буквально каменею.
Стоило ему повысить голос — внутри всё сжималось.
Я не умела работать, когда на меня кричали.
Олег Борисов шептал:
— Оставайся, я его крики десять лет терплю!
А я не смогла.
Собрала вещи и ушла в Александринский театр.
Страх никогда не помогал мне работать.
Мой второй брак — с океанологом Владимиром Залитисом — был попыткой наконец найти спокойную, безопасную гавань.
***
Он был красивым мужчиной, чем-то напоминал Алена Делона.
Встречал после спектаклей.
Возил в Ригу.
Но через пару лет мне стало абсолютно ясно: мы не вместе.
Мы просто существуем рядом.
И тогда я вспомнила слова моей наставницы Розы Сироты: актрисе нельзя выходить замуж за зрителя.
Ей нужен человек с таким же накалом внутренней жизни.
Кремлёвская фамилия и ещё один тяжёлый круг
В 1984 году меня пригласили в Москву, в Театр Советской Армии, на роль Настасьи Филипповны в «Идиоте».
Эта роль преследовала меня ещё с молодости.
Я сдала ленинградскую квартиру Министерству обороны и какое-то время буквально жила по чужим углам.
Однажды поселилась у поклонницы в почти расселённом доме возле театра.
Из двенадцати комнат огромной коммунальной квартиры были заняты только наши комнаты и ещё одна, где жила психически нездоровая соседка.
Воды почти не было.
Отопления тоже.
А я смотрела на облупленные стены и думала:
«Господи, да это же готовые декорации для Достоевского».
И именно в Москве случился, наверное, самый громкий и странный роман моей жизни.
Я познакомилась с Игорем Андроповым, сыном недавно умершего генерального секретаря Юрия Андропова.
Мы встретились у общих знакомых.
Я в тот вечер была шумной, весёлой, много смеялась, рассказывала истории, даже танцевала.
А он сидел в углу.
Тихий.
Интеллигентный.
Всё время поправлял очки.
Потом пошёл меня провожать и взял под руку.
Я засмеялась:
— Ничего себе, какой собственник!
В 1987 году мы расписались.
Игорь настоял, чтобы я носила его фамилию.
На афишах какое-то время появилось: «Чурсина-Андропова».
Я чувствовала себя ужасно неловко.
Общество тут же начало шептаться:
— Ну вот, пристроилась к Кремлю!
А никакого расчёта не было.
Я просто уступила мужу.
Игорь был очень ранимым, сложным человеком.
Потрясающе образованным.
Писал стихи.
Работал дипломатом.
Но в быту оказался крайне непрост.
Ревновал меня буквально ко всему: к прохожим, к звонкам, к коллегам.
И тоже пил.
Я словно попала в давно знакомый круг.
Собирала вещи.
Уходила.
Возвращалась.
Снова пыталась вытаскивать.
Иногда ситуации становились почти анекдотическими.
После очередной ссоры прихожу домой — мои платья свалены в кучу, а на комоде лежат украшения его бывшей жены, с которой он, оказывается, пытался искать утешение в моё отсутствие.
В какой-то момент я поняла: достаточно.
Этому браку я тоже отдала несколько лет.
Но разбитая посуда не становится новой только потому, что её аккуратно склеили.
При разводе я честно получила свою половину квартиры на улице Александра Невского.
Вообще рассчитывать на кого-то, кроме себя, я давно отвыкла.
С детства.
Ещё с холодных, сырых комнат Великих Лук.
Тишина, которой больше не боишься
Каждые семь лет моя жизнь словно взрывалась.
Менялись мужья.
Города.
Квартиры.
Театры.
Друзья подшучивали:
— Люда, тебе давно пора матерей играть, а ты всё любовниц изображаешь!
А я иногда думала: может быть, дело во мне?
Может, я просто никогда не умела спокойно жить?
Профессию я никогда не превращала в религию.
Однажды завидовала Жанне Моро, которая на вопрос о том, что нужно ей перед съёмкой для настроения, ответила:
— Пятьдесят граммов коньяка и встреча с любимым мужчиной.
Мне коньяк для сцены не требовался.
Мне нужно было понимать, зачем я выхожу перед людьми.
Я ездила к солдатам в Афганистан.
Была на крупных стройках.
Выступала перед военными в Чечне.
Мой отец был офицером, и, наверное, поэтому я всегда чувствовала себя человеком строя.
Когда надо было помочь родственникам получить жильё или поддержать коллегу, я забывала о своей «звёздности» и ходила по кабинетам чиновников, обивала пороги.
Елена Драпеко однажды сказала:
— Люда, если бы у меня были твои связи, я бы горы свернула!
А я никогда не умела использовать знакомства ради собственной выгоды.
В девяностые и двухтысячные, когда многие актрисы моего поколения остались без работы и горевали о прошлом, я просто переступила через гордость.