А ещё был Владимир Этуш.
Наш преподаватель.
Он ставил со мной чеховскую «Ведьму». О наших отношениях потом долго ходили разговоры. А сам Этуш спустя годы довольно откровенно написал в воспоминаниях, как сопротивлялся возникшему чувству к студентке, но всё-таки оказался очарован её молодостью и целомудрием.
Для меня это было первым очень робким, почти невинным прикосновением к взрослому чувству.
Любовь, в которой было слишком много валерьянки и спиртного
На съёмки «Донской повести» я приехала, как мне тогда казалось, настоящей столичной актрисой — на каблуках, с высокой причёской, которую называли «халой».
Режиссёр Владимир Фетин посмотрел на меня и сразу вынес вердикт:
— Робкая отличница. Даю тебе десять дней. Стань женщиной!
Меня поселили в станице у настоящей казачки, запретили пользоваться мылом, велели забыть о маникюре и нормально есть.
И я действительно изменилась.
Набрала вес.
Загрубела.
И сыграла Дарью — роль, после которой вся моя жизнь пошла по другому пути.
Именно на этих съёмках я влюбилась во Владимира Фетина.
Он был старше меня на шестнадцать лет, происходил из дворянской семьи, настоящая фамилия — Феттинг. Очень умный, тонкий человек, уже известный как режиссёр «Полосатого рейса».
Особенно меня поражали его руки — тонкие, красивые, выразительные.
Я всегда считала, что руки многое говорят о человеке.
Наше чувство началось прежде всего с огромного уважения.
Мы поженились.
Я оставила Вахтанговский театр и переехала к нему в Ленинград.
А дальше начались семь лет, которые трудно назвать иначе чем испытанием.
Володя пил.
Много.
Страшно.
Мог годами почти не работать, ожидая «свой» сценарий, отказываться от предложений, а я в это время снималась без остановки и зарабатывала на семью.
Практически все расходы лежали на мне, включая алименты его сыну от предыдущего брака.
Мы жили в коммунальной квартире на Малой Посадской.
Спали на кровати из реквизита, которую, как шутили, успели погрызть тигры со съёмок «Полосатого рейса».
Дом у нас почти всегда был полон людей.
Приходили Евтушенко, Папанов, Леонов, Луспекаев.
Я варила огромные кастрюли борща.
Павел Борисович смеялся:
— Какая ты актриса, не знаю, но борщ варишь гениально!
Было шумно, весело, интересно.
Но когда гости расходились, я оставалась один на один с человеком, который медленно шёл ко дну.
Я пыталась его лечить.
Возила по врачам.
Уговаривала.
Устраивала в больницы.
В какой-то момент от отчаяния сама стала пить рядом с ним.
Мне казалось: вот увидит меня такой, испугается, поймёт, во что превращается наша жизнь.
Не понял.
Однажды я дошла до такого состояния, что пришла к Неве, стояла над чёрной ледяной водой и серьёзно думала сделать шаг вперёд.
Какая-то случайная женщина окликнула меня.
Наверное, именно этот голос и вернул меня обратно.
Тридцатилетие я праздновала в ресторане «Ленинград». Было человек пятьдесят гостей.
А когда праздник закончился, выяснилось, что Володя про меня попросту забыл.
Ушёл домой.
Лёг спать.
Закрыл дверь на задвижку.
А я просидела на скамейке во дворе до утра.
С тех пор юбилеи я не люблю.
Мы всё-таки развелись.
Но бросить его я не смогла.
Квартиру на Кировском, в ремонт которой вложила гонорары сразу от нескольких фильмов, оставила ему.
Продолжала приносить лекарства.
Навещала.
Если вдруг из квартиры исчезали мои фотографии, я понимала — появилась новая женщина.
Позже он женился на Галине Каревой.
Но когда в восемьдесят первом году Фетина не стало, похоронами занималась я.
И его фотографии до сих пор хранились у меня.
Я отдала этому человеку всё, на что была способна.
Голливуд, сплетни и советская реальность
После фильма «Журавушка» в 1968 году на фестивале в Сан-Себастьяне ко мне подошли американские продюсеры.
Предложили трёхлетний контракт в Голливуде.
Пятнадцать фильмов.
Для советской актрисы тех времён это звучало почти фантастически.
Но в Госкино меня быстро вернули с небес на землю:
— Людмила Алексеевна, вы представляете, что будет, если вам предложат сниматься обнажённой? Вы же советская женщина!
В Голливуд я не уехала.
Жалею?
Наверное, нет.
Работы хватало и здесь.
«Угрюм-река», «Виринея», «Олеся», «Любовь Яровая»…
А вокруг моего имени тем временем постоянно рождались легенды.
Кто-то уверял, будто я чуть ли не ежедневно танцую на столах перед членами Политбюро.
Другие приписывали мне роман с первым секретарём Ленинградского обкома Григорием Романовым.
Я только смеялась.
Романов был невысокого роста, при встрече смешно протягивал ладонь лодочкой, и кроме официальных рукопожатий между нами ничего не существовало.
Когда один артист с похожей фамилией остался за границей, пополз ещё один слух: будто Чурсина сбежала из СССР к португальскому миллионеру.
Мама в Великих Луках позвонила в панике:
— Люда, это правда?
Слава всё время бежала впереди меня.