Исповедь самой молодой Народной артистки СССР о бедности, славе и зависимости
Жизнь никогда не спрашивает, готова ли ты выдержать новый удар. Она просто наносит его — иногда с грохотом разрывающихся снарядов, иногда с оглушительным блеском славы, от которого хочется спрятаться в самом тёмном углу. Наверное, со стороны я всегда выглядела именно той «непоколебимой» советской красавицей с прямой спиной, горделивой осанкой и строгим лицом, будто помещённым в дорогую музейную раму.
Не подойти, не коснуться. В двадцать восемь — Заслуженная артистка, в тридцать девять — Народная артистка СССР, самая молодая на тот момент. Торжественные приёмы, зарубежные фестивали, многотысячные залы, бесконечные аплодисменты в Театре Армии…
Но насколько же мало эта внешняя броня соответствовала тому, что происходило внутри меня. Очень рано я усвоила простую, но жестокую истину: чем выше тебя поднимают, тем сильнее там ветер и тем страшнее однажды сорваться вниз.
Почти всю жизнь я носила в себе нелепое, ещё детское ощущение: «Простите, пожалуйста, что я вообще существую». И всё, что происходило дальше — роли, внезапные побеги от любимых мужчин, характер, сценические «королевы», ночные слёзы в одиночестве — было, наверное, только попыткой убедить себя в том, что я имею право просто жить и дышать.
Девочка, которую нашли под землёй
Я появилась на свет в июне сорок первого года, практически в пути, неподалёку от Пскова — в полевом медсанбате, когда вокруг грохотала бомбёжка. Мама потом рассказывала, что после одного из налётов колонна беженцев снова двинулась дальше, а спустя пару километров она вдруг обнаружила: корзины, в которой лежала я, на повозке нет.
Она побежала обратно.
Поле было изрыто воронками, земля перевёрнута взрывами.
Мама буквально руками разгребала грунт и едва не потеряла сознание от счастья, когда заметила маленький бугорок, под которым я, присыпанная землёй, спокойно сопела.
Выжила.
Позже подруги шутили, что год рождения у меня очень «удобный»: единицу в паспорте якобы легко исправить на семёрку. Но возраст я никогда не скрывала. Зачем? Мне всегда казалось смешным пытаться обмануть время. Я сама про себя любила говорить почти по-ахмадулински: старый глагол в современной упаковке.
Детские годы прошли в эвакуации, в Сталинабаде. Мы жили в бараке, тесно, огромной компанией людей, которым попросту некуда было идти. Я до сих пор помню восточный рынок: блестящие на солнце дыни, арбузы, горячие лепёшки, запах которых сводил с ума голодного ребёнка.
Прошло двадцать лет. Я уже стала известной актрисой и прилетела в Душанбе на гастроли. Первым делом, едва выйдя из аэропорта, потребовала отвезти меня на рынок. Видимо, нужно было наконец закрыть тот давний детский счёт с голодом и нищетой.
Потом начались бесконечные переезды из одного военного гарнизона в другой — отец служил. Грузия, Камчатка, Заполярье… В Грузии я прожила около десяти лет, успела приобрести акцент, перенять местные интонации, командовала мальчишками во дворе и совершенно не верила, что когда-нибудь кто-то назовёт меня красивой.
Рост почти метр восемьдесят, худющая, нескладная, сутулая. В школьной самодеятельности мне стабильно доставались Баба-яга, Лягушка и другие «характерные» героини. А когда много лет спустя на съёмках «Донской повести» меня впервые увидел Евгений Леонов, он, говорят, был потрясён:
— Господи, и как же я буду сниматься с такой жердью?
Я тут же нашлась:
— Евгений Павлович, поставьте себе скамеечку.
В Москву я вообще приехала поступать в авиационный институт. Хотела быть либо капитаном корабля, либо председателем колхоза — ничего менее масштабного меня тогда не интересовало. А в театральное училище пошла практически случайно, за компанию с подругой.
Подруга не прошла первый тур.
А меня приняли сразу в несколько мест.
Я выбрала Щукинское училище.
В семье моё решение восприняли без трагедии. Только муж моей тёти, лётчик-испытатель, потом много лет, поднимая рюмку, сокрушённо вздыхал:
— Эх, Людок… А ведь могла нормальным человеком стать!
В училище я была ужасно зажатой. Вокруг меня — уверенные московские девушки, настоящие столичные штучки, а я рассматривала их словно музейные экспонаты.
Когда однокурсники шептали:
— Вон Чурсина идёт, весь Арбат головы сворачивает!
Я ещё сильнее куталась в плащ и старалась идти быстрее.
Мы, девчонки из военных семей, были воспитаны почти аскетично. Даже грубое слово со сцены казалось чем-то неприличным. Голос у меня тогда был высокий, тонкий, совершенно не соответствовал росту и внешности.
Меня буквально выстроила как актрису Елена Полевицкая. Она научила пользоваться тем, что называла «третьим этажом» голоса — глубиной, страстью, внутренним напряжением. Можно сказать, именно она вбила в меня профессию.