«А дочь?» — спросила я.
«Дочь останется с тобой. Алименты он будет платить по закону. Брачный договор регулирует имущество, а не детей».
Имущество. Квартира, купленная в браке. Машина. Дача под Тверью. Накопления на совместном счёте. По договору всё переходило мне. Ему оставалось только то, что было до брака: старая однокомнатная квартира на окраине и ноутбук.
Я не чувствовала радости. Было странное ощущение, будто я выиграла процесс, который вообще не хотела начинать. Алексей позвонил вечером. Из Греции. Голос у него был довольный, расслабленный.
«Как вы там? Дочка как?»
«Хорошо», — ответила я. — «Когда возвращаешься?»
«Через неделю. Скучаю».
«Я тоже».
И это была правда. Я скучала по тому Алексею, который существовал до Марины. По мужу, а не по человеку с чужими билетами.
Он отключился, а я открыла ноутбук и начала составлять заявление в суд. Сухо, строго, по пунктам. Без эмоций. «Истица… Ответчик… На основании брачного договора №… Прошу расторгнуть брак и признать право собственности…»
На третий день мне позвонила его мать. Свекровь.
«Лена, Лёша сказал, что ты какая-то холодная стала. У вас всё нормально?»
«Да, мама. Всё нормально».
«Он ведь в командировке, да? В Риге, говорит».
«В Греции», — ответила я и сама удивилась своей прямоте.
Тишина. Потом тяжёлый вздох.
«Господи… Лена, ну он оступился. Мужчины иногда так делают. Поговори с ним. Ради внучки».
«Я и поговорю, мама. В суде».
Она заплакала. И я тоже. Только плакали мы о разном. Она — о сыне, который «ошибся». Я — о браке, который уже закончился.
Алексей вернулся через неделю. Загорелый, с магнитом в виде греческой колонны для дочери. Зашёл домой так, будто ничего не произошло. Поставил чемодан, обнял меня. От него пахло морем и чужим гелем для душа.
«Ну как вы тут без меня?»
«Я подала на развод», — сказала я.
Он застыл. Улыбка исчезла.
«Что?»
«По брачному договору. Пункт 4.3. Доказательства у нотариуса. Заседание через месяц».
Он опустился на стул. Долго молчал. Потом спросил: «Ты следила за мной?»
«Нет. Ты сам оставил папку в гараже. Открытую».
«Это ошибка. Лена, у нас дочь. Мы можем всё обсудить. Марина… это ничего не значит. Просто увлечение».
«Для меня значит. Для договора — тоже».
Он пытался объясняться. Говорил про «кризис», про «усталость», про то, что «семь лет вместе — это сложно», про то, что я сама стала холодной. Я слушала. Не перебивала. Когда он замолчал, сказала:
«Лёша, я не злюсь. Я просто не хочу жить с человеком, который врёт мне в глаза. Ты мог уйти честно. Мы бы разделили всё по-человечески. А теперь будет по договору».
Ночевать он ушёл к матери. Дочь спросила: «Папа снова уехал в командировку?»
«Папа пока поживёт у бабушки», — ответила я. — «А мы с тобой будем как раньше. Ты, я и наш кот».
Месяц до суда тянулся бесконечно. Алексей звонил каждый день. Сначала просил, потом угрожал: «Ты ничего не докажешь. Суд не примет скриншоты». Потом снова просил. Приезжал к дочери, привозил игрушки. Смотрел на меня виновато. Я не мстила. Не запрещала ему видеться с ребёнком. Дочь не должна была расплачиваться за наши ошибки.
Суд прошёл буднично. Судья, секретарь, мой адвокат, его адвокат. Алексей пришёл один, без Марины. Всё время смотрел в пол. Когда судья зачитала решение — расторгнуть брак, признать право собственности за мной — он только молча кивнул.
После заседания он догнал меня у выхода.
«Лена, я идиот. Прости».
«Я простила тебя, Лёша. Но жить с тобой больше не смогу».
«А мы могли бы… попробовать заново?»
«Нет. Доверие нельзя восстановить заявлением. Его нужно заслужить. А ты его разрушил».
Он кивнул и ушёл. После этого больше не звонил с просьбами. Только по делу: «Заберу вещи в четверг». «Дочь в пятницу будет у меня».
Квартиру я продавать не стала. В детской переклеила обои. Выбросила его зубную щётку, но оставила на полке его чашку — дочь иногда просила «папину чашку». Я не стала вычёркивать его из нашей жизни. Просто убрала его из своей.
Через полгода ко мне пришла Марина. Без предупреждения. Стояла на лестничной площадке и мяла в руках пакет с яблоками.
«Можно?»
Я впустила её. Выглядела она хуже, чем на фотографиях в его телефоне. Бледная, уставшая, с тёмными кругами под глазами.
«Я ушла от него», — сказала сразу. — «Когда он вернулся, он стал… другим. Злым. Говорил, что из-за меня потерял всё. Квартиру, машину. Что ты его обобрала».
«По договору», — поправила я.
«Да. По договору. Он тогда его не читал. А я не знала, что там такие условия. Я правда думала, что он свободен».
«Теперь знаешь».
Она поставила яблоки на стол. «Я пришла не просить прощения. Я пришла сказать спасибо. За то, что ты не звонила ему каждый день, не писала гадости, не устраивала грязь. За то, что всё было тихо. Я так не умею».
«Умеешь. Просто раньше выбрала другой путь».
Мы выпили чай. Говорили ни о чём: о погоде, ценах, дочери. Она спросила: «Тебе не больно?»
«Больно», — честно ответила я. — «Но боль — не причина ломать чужую жизнь. Он сам её сломал. Я просто перестала участвовать в его спектакле».
Марина ушла. А яблоки мы с дочерью съели за неделю.