Первый тревожный звонок прозвучал через неделю. Я заехал за Кристиной после смены: она попросила подвезти, сказала, что её машина в ремонте. Жду у автосалона и вижу: выходит она не одна. Рядом парень лет тридцати, спортивная куртка, уверенная походка. Что-то ей говорит, она смеётся, он берёт её за локоть. Она отстраняется, но не сразу, а только через секунду, когда замечает мой «Крузак».
Садится в машину, целует меня в щёку.
— Это кто был? — спрашиваю.
— А, Максим. Бывший. Мы расстались буквально за день до того, как я с тобой познакомилась. Он всё никак не может смириться, но я ему уже объяснила. У меня теперь есть только ты. У нас всё серьёзно. Не переживай, зай.
За день. Буквально. Ну конечно.
Нормальный человек на моём месте спросил бы себя: а сам Максим знает, что они уже расстались? Или он думает совсем иначе? Но я не спросил. Потому что она положила ладонь мне на колено, посмотрела своими зелёными глазами и прошептала:
— Поехали к тебе. Я весь день ждала моего папочку.
И мы поехали.
Мужики, скажу прямо: в постели эта женщина была как природная катастрофа. Ураган высшей категории. За пятьдесят лет я многое видел, но такого не встречал. Каждый день. Сама начинала. Сама предлагала. Придумывала такое, что я даже названий не знал. Я чувствовал себя не просто двадцатилетним — лучше, потому что в двадцать у меня не было ни денег, ни уверенности, а тут всё было сразу. И я, взрослый человек, как последний телёнок решил: это потому что я такой неотразимый, зрелый, успешный.
Нет, Гена. Это потому что ты был баран.
Второй звонок случился через два месяца.
Звоню ей в пятницу вечером — трубку не берёт. Перезванивает через час. Голос размазанный, слова тянутся, как мёд по горячей ложке.
— Зааай, привееет. Ты чего звонииишь? Мы тут с девчонками сидим, Наташкин день рождения отмечаем…
Пьяная. Причём основательно.
Я приехал. «День рождения» она отмечала вдвоём — она и бутылка «Мартини». Никакой Наташи рядом не было. Кристина сидела на полу в коридоре своей однушки, тушь потекла, колготки порвались на коленке, сама она глупо хихикала и пыталась подняться.
— Ой, зая, ну зачем ты приехаааал. Я же сказала, всё хорошо! Просто немного расслабилааась. На работе достали.
— Немного? Ты одна бутылку выпила. Ты себя видела?
— Ну и чтооо? Нельзя? Я взрослая женщина. Мне двадцать пять, хочу — пью. Не нравится — не смотри. Ты что, воспитывать меня собрался?
На следующее утро передо мной сидел совсем другой человек. Бледная, тихая, виноватая. Мяла край моей футболки, глаза влажные.
— Гена, мне нужно тебе кое в чём признаться. То, что ты вчера видел… это не случайность. Я… я выпиваю. Серьёзно. И давно. С шестнадцати лет. Мне стыдно, но я хочу быть честной с тобой.
— С шестнадцати?
— Ну так получилось… У меня отец пил. Мать тоже. Я всё это видела с детства, потом сама втянулась. Но я могу бросить! Правда могу! Ради тебя. Ради нас. Я хочу быть нормальной, честно. Просто мне нужен сильный мужчина рядом, который поможет. Ты ведь поможешь мне? Ты поддержишь?
И она заплакала. Красиво заплакала — без истерики, без крика, просто слёзы по щекам, дрожащий подбородок и взгляд снизу вверх. Как котёнок, которого выбросили под дождь.
Что должен был сделать разумный мужик? Вызвать такси, сказать: «Лечись, поправляйся, потом поговорим». Что сделал я? Обнял её, прижал к себе и сказал:
— Конечно, я помогу. Ты справишься с этой привычкой, и мы будем вместе. Обещаю.
И она «бросила». Вот так, резко. Ни рюмки, ни бокала. Месяц, второй, третий — трезвая, ласковая, внимательная. Я поверил. Я, человек, который двадцать лет крутился в перевозках и видел жизнь во всех её вариантах, поверил, что девушка, пьющая с шестнадцати, навсегда завяжет просто потому, что встретила меня.
Через восемь месяцев отношений я сделал ей предложение.
Михалычу сказал уже после того, как мы подали заявление в ЗАГС. Позвонил, как школьник, с идиотской радостью в голосе:
— Михалыч, женюсь!
В трубке повисла тишина. Долгая такая, тяжёлая. Я даже подумал, что связь пропала.
— Михалыч? Алло?
— Я здесь, — ответил он глухо. — Ген, скажи, что это шутка.
— Не шучу. Заявление уже подали.
— Гена. Родной мой. Я же тебе говорил. По-русски говорил. Гуляй, но не женись. Ей двадцать пять, тебе пятьдесят. Ты ей в отцы годишься. Какая свадьба? Включай мозги, пока не поздно.
— Михалыч, она ради меня пить бросила. Она другая. Ты её просто не знаешь.
— Ради тебя пить бросила, — медленно повторил он. — Гена, лось ты. Благородный, красивый, но лось. Она не бросила. Таких бывших не бывает. Она временно держится. Может, закодировалась, может, терпит до свадьбы. А потом снова зальётся, только уже как законная жена, с пропиской в твоей квартире и правами на половину того, что мы каждый день зарабатываем.
— Я думал, ты меня поздравишь, а ты снова начинаешь. Ей-богу, старый ты ворчун.