Мальчик лет пяти выглянул из-за дивана. Того самого дивана, на котором я ночами сидела рядом с Андреем, когда у него была ангина. Того самого, где Ира однажды впервые поцеловалась с мальчишкой, а потом плакала от счастья.
— Значит, я буду жить у Андрея, — тихо повторила я, будто пыталась понять смысл этих слов. — А вы… будете жить здесь?
— Мам, только не начинай трагедию, — Ира устало вздохнула, как взрослые вздыхают на капризного ребёнка. — Квартира большая, тебе одной всё равно тяжело. А нам надо устраиваться: Саша съезжает из общежития, Максиму нужна отдельная комната. Мы тебя не выгоняем. Просто поменяемся.
Поменяемся.
Как вещами.
Я снова посмотрела на Андрея. Он стоял у двери в куртке, будто и не собирался заходить в квартиру. Глаза опущены в пол.
— Андрей, — позвала я.
Он не ответил.
— Андрей, — повторила я громче.
Он поднял взгляд. И я не увидела там ничего. Ни стыда. Ни жалости. Ни любви.
— Мам, поехали, — сказал он. — Твои вещи уже у меня. Я тебе в комнате постелил.
В комнате. На диване. В чужой квартире.
— Ты ей позволил? — голос у меня дрожал, но я всё ещё держалась. — Ты знал, что она оформит квартиру на себя? Вы вместе это решили? Вместе придумали?
— Никто ничего не придумывал, — Андрей дёрнул плечом. — Ира сказала, что так будет правильно. Ты уже пожилая, болеешь, а у неё семья. Всё равно одной тебе здесь тяжело.
Пожилая. Болеешь.
Я смотрела на своих детей и не могла узнать их. Лица вроде те же. А люди — нет. Вместо родных — чужие маски. Вместо тепла — лёд.
— А если я против? — спросила я почти шёпотом.
Ира перестала улыбаться.
— Мам, доверенность ты подписала. Договор дарения оформлен. Там везде твоя подпись. Ты что, собираешься судиться с родной дочерью?
В её голосе я услышала угрозу. Настоящую. Холодную. Я никогда не думала, что та девочка, которую я когда-то держала за маленькую ладошку, сможет сказать мне такое.
Я развернулась и вышла.
Не попрощалась. Не посмотрела на мужчину, который уже пил из моей кружки и хозяйничал на моей кухне. Не обернулась на самокат в коридоре.
Вниз я пошла пешком. Лифт ждать не стала. Каждая ступень отдавала болью в коленях, но это была моя боль. Моя собственная. Хоть что-то ещё оставалось моим.
Андрей догнал меня уже на улице.
— Мам, ну не обижайся, — он открыл дверцу машины. — Поехали. Я тебе суп разогрею.
Суп.
Мой сын, который в жизни не мог нормально сварить даже макароны, предлагал мне суп.
Я села в машину. Пристегнулась, как послушная, никому не нужная пассажирка. В зеркале на секунду мелькнул мой дом. Пятый этаж. Окна на южную сторону. Там, за одним из них, чужая женщина уже, наверное, вешала свои вещи в мой шкаф.
— Ты всё знал, — сказала я, не глядя на него. — И ничего не сделал.
Андрей молчал до самого конца дороги.
Квартира у него была маленькая — однушка на окраине. Холодная. Неубранная. На кухне стояла гора грязной посуды. В комнате — разложенный диван, рядом мои вещи, сложенные в пакеты. Даже не в чемодан. В обычные пакеты.
Я села на край дивана. Рядом лежала книга — та самая, которую я брала с собой в санаторий. Так и не дочитала. Не успела.
Той ночью я не сомкнула глаз. Лежала, смотрела в потолок и вспоминала всё с самого начала.
Как рожала Иру в новогоднюю ночь — врачи ушли отмечать, а я кричала почти одна. Как Андрей в три года потерялся в парке — я носилась по всему району, пока не нашла его у фонтана. Как разводилась с мужем, а дети прижимались ко мне и говорили: «Мам, мы с тобой». Как отдавала им последнее: Ире на репетиторов, Андрею на автошколу. Как радовалась их первым зарплатам, как гордилась ими перед подругами.
И ради чего? Чтобы оказаться с пакетами у чужой двери?
Утром я поднялась рано. Андрей уже ушёл на работу — даже не попрощался. На столе оставил записку: «Мам, деньги там. Купи себе что-нибудь».
Деньги. Он оставил мне деньги так, как оставляют няне или уборщице.
Я взяла телефон. Позвонила подруге — той самой, которой когда-то хвасталась путёвкой.
— Таня, приезжай, — сказала я. — Мне нужен хороший юрист.
— Что случилось?
— Меня обокрали, — ответила я. — Родные.
Она приехала через час. Привезла коробку конфет и сама едва не плакала. Я рассказала ей всё. Она плакала. А я нет.
Я больше не могла плакать.
Юрист был немолодой, с уставшими, внимательными глазами. Он выслушал меня, несколько раз кивнул, просмотрел бумаги.
— Доверенность вы подписывали лично?
— Лично.
— Подпись в договоре дарения ваша?
— Моя.
— Тогда оспорить всё будет крайне трудно. Практически невозможно. По документам выходит, что вы передали квартиру добровольно.
Добровольно.
Я сидела в его кабинете и вдруг снова услышала в голове тот детский смех из моей прихожей. Чужого мальчика. Который бегал по моей квартире. Который называл мою дочь — уже будто чужую женщину — мамой.
— Что мне теперь делать? — спросила я.
— Есть один вариант, — юрист пододвинул ко мне лист. — Подать на алименты. Жилья у вас нет, пенсия небольшая. По закону взрослые дети обязаны помогать нетрудоспособным родителям.